"Хотя государство не само вывозило зерно, тем не менее, помогая экспортерам лишать народ хлеба, оно получало непосредственную выгоду, скупая притекавшее от экспорта золото на бумажные рубли"2. Эти положения нередко подтверждались ссылками на классиков марксизма, в частности на Фридриха Энгельса, полагавшего, что большой вывоз русского хлеба основывался на голодании крестьянства3. Проблема поставлена так, что якобы хлеба производилось в стране достаточно для удовлетворения потребностей всего населения, но помещики в погоне за прибылью и при поддержке государства продавали свой хлеб за границу, обрекая крестьянство на нищету и лишения. Голодный экспорт - вот главная причина кризиса потребления.
Коренной недостаток такого объяснения экзистенциального кризиса, якобы существовавшего в пореформенной России, экономика которой в результате Великих реформ стала рыночной4, состоит в том, что голодный экспорт хлеба противоречит фундаментальным экономическим законам рыночного хозяйства. Согласно последним, товар продается тем, кто предлагает за него наиболее выгодные для продавца цены, и хлеб из внутренних регионов мог идти на экспорт только в том случае, если бы не находил спроса на внутреннем рынке по соответствующей цене. Если бы в России существовал неудовлетворенный спрос на хлеб, то внутренние цены были бы выше мировых и русский хлеб не шел бы за границу, а оставался в стране. Так говорит теория. А практика?
Практика полностью подтверждает теорию. С 1880-х годов и до начала Первой мировой войны внутренний рынок хлеба рос быстрее внешнего, и, несмотря на это, он не мог поглотить всего количества производимого хлеба - вот вывод, к которому пришли крупнейшие эксперты по данному вопросу П. И. Лященко5, А. Н. Челинцев6 и Н. Д. Кондратьев7. На экспорт уходил лишь избыток хлеба, который не находил спроса на внутреннем рынке, отмечал крупнейший эксперт в данном вопросе В. И. Покровский8. Челинцев, специально изучавший вопрос о роли внутреннего и внешнего рынка для русского хлеба в 1880-1910 годах, пришел к аналогичному выводу: "При достигнутом уровне производительности сельского хозяйства часть его продуктов могла продаваться лишь за пределами России… Рост индустрии городов и неземледельческого населения вообще не был достаточен для поддержания объема сельскохозяйственного производства на достаточной высоте. Занятое сельским хозяйством население удерживалось в побочных занятиях для пополнения заработка от собственного сельского хозяйства, выселялось, уходило на временные сельскохозяйственные заработки и пр."9. По подсчетам А. Н. Челинцева, чистый привоз зерна в области его недостатков за эти годы увеличился в 2,2 раза, а все избытки хлеба - в 2,8 раза. Предложение южной половины страны превышало спрос северной ее половины. В результате заинтересованность во внешнем рынке стала больше, чем 25-30 лет тому назад, несмотря на то, что доля экспорта в сборе хлебов понизилась. Увеличение экспорта с 262,4 млн пудов (1880-1884) до 585,1 млн (1907-1910) было естественным и закономерным явлением10.
Современный исследователь М. А. Давыдов, специально изучавший данную проблему на материалах всей России, а не только 50 губерний, как его предшественники, пришел к выводу, что тезис о голодном экспорте хлеба не подкрепляется эмпирически статистикой производства, экспорта и перевозок11. Во-первых, доля внешнего рынка, достигнув максимума в 1889-1893 годах - около 22% от чистого сбора хлебов, в последующие годы имела тенденцию снижаться, опустившись до 15% (1909-1913)12.
Повышение доли экспортного хлеба в его валовых сборах, происходившее до 1890-х, свидетельствует не о нарастании кризиса потребления в пореформенное время, а о том, что производство зерновых в стране в пореформенное время росло и продовольственные потребности в зерне удовлетворялись, но внутренний рынок не мог поглотить весь избыток произведенного хлеба. Во-вторых, 81,9% прироста вывозных перевозок всех хлебных грузов в конце XIX - начале ХХ века приходилось всего на семь степных губерний, которые имели огромные избытки товарного хлеба. В-третьих, крестьянство получало от государства существенную помощь во время недородов. В-четвертых, крестьяне расходовали огромные деньги на водку даже в голодные годы: жители лишь 12 из 90 губерний России всего за два неурожайных года (1905-1906) выпили водки на сумму, превышающую стоимость почти всех кораблей Балтийского и Тихоокеанского флотов империи, вместе взятых, а также вооружений, уничтоженных и захваченных японцами в Порт-Артуре, при Цусиме, Ляояне, Мукдене и в местах других сражений13.
Динамика расходов на алкоголь в пореформенное время однозначно указывает на повышение благосостояния крестьянства. Когда перед крестьянами вставала альтернатива - водка лично для него или хлеб для семьи, то огромное большинство выбирало хлеб, поскольку пагубное пристрастие к алкоголю являлось уделом немногочисленных и маргинальных земледельцев. С 1863 по 1910 год общее душевое потребление алкоголя в 50 губерниях Европейской России уменьшилось на 16%, но душевые расходы на него увеличились в 2,6 раза вследствие роста цен, составив значительную цифру - 5,73 рубля в год, что в 1,8 раза превышало годовую величину всех налогов и повинностей на душу населения14 (см. табл. 1).
Увеличение расходов на водку в 2,6 раза за 60 лет свидетельствует о росте доходов крестьян, подтверждая закономерность, открытую Афанасием Фетом (известный поэт был превосходным сельским хозяином и экономическим публицистом): потребление водки подобно "вентилятору" - она поглощала избыточные, с точки зрения крестьян, доходы15.
В пореформенное время не только промышленность, но и сельское хозяйство прогрессировало так же быстро, как в Европе в целом, адекватно обеспечивая крестьян продовольствием, о чем говорят данные о продукции, остававшейся для домашнего потребления (см. табл. 2).
Массовые данные о питании крестьянства появляются с конца ХIХ века, главным образом за 1905-1913 годы; они собраны в 13 губерниях Европейской России экспедиционным или анкетным методами в ходе бюджетных обследований 7381 хозяйства. Эти сведения позволяют оценить состав и калорийность питания (см. табл. 3).
Из табл. 3 следует, что в 1896-1915 годах крестьяне в целом получали в день 2952 ккал на душу населения, в переводе на взрослого мужчину - 4133 ккал, что являлось достаточным для совершения тяжелой физической работы в течение дня круглый год.
Более качественным было питание городского населения. В 1900-1916 годах было обследовано 13 594 семей (75,3 тыс. человек обоего пола) в Баку, Богородске (Московская губерния), Москве, Оренбурге, Петербурге, Саратове и Туле, принадлежавших к низшей, средней и высшей экономическим группам городского населения, по сведениям документов, регистрирующих доставку продуктов, и материалам опросов (см. табл. 4)*.
* При верстке таблиц была нарушена очередность, таблица 4 имеет номер 5 (прим ред. сайта.)
Расчеты показывают, что "средний" горожанин в начале ХХ века съедал в день 1273 г различных продуктов, которые обеспечивали его 2677 ккал. Следовательно, суточное потребление взрослого мужчины давало ему около 3748 ккал в день. При этом представители низшей экономической группы получали 3601 ккал, средней - 4698, высшей - 4829 ккал, что являлось достаточным для совершения тяжелой физической работы в течение дня круглый год. Заметим, что горожанин потреблял на 10 процентов калорий меньше, чем селянин. Однако это объяснялось не голоданием, а тем, что характер труда в городе отличался от деревенского и требовал меньше энергии.
Массовые обследования здоровья учащихся в пореформенное время подтверждают вывод об удовлетворительности питания населения. В начале ХХ века Министерство народного просвещения обязало все начальные и средние учебные заведения ежегодно представлять ему результаты проводившихся медицинских осмотров учащихся. В программу последних входила оценка состояния их питания (как хорошего, среднего или плохого) на основе физических признаков (рост, масса тела, соотношение роста и веса, пропорциональность телосложения) и индивидуальных опросов. С 1905 года эти сведения стали включаться в ежегодный всеподданнейший отчет министра народного просвещения. Чиновники группировали присланные данные по начальным и средним учебным заведениям, а внутри группы по отдельным видам учебных заведений (гимназии, реальные училища, ремесленные школы).
За 1905-1913 годы было обследовано 31,1 млн детей или 26,3 процента всех учащихся, в том числе в начальной школе, расположенной преимущественно в деревне, - соответственно 28,2 млн, или 21,8 процента, и в средней, расположенной только в городе, - почти 3 млн, или 69,4 процента (см. табл. 6-7).
По оценкам врачей, среди учащихся начальных учебных заведений питались удовлетворительно около половины (47,6%), хорошо - 28,4 процента и плохо - 26,0 процентов; в средних учебных заведениях - соответственно 48,2; 38,6 и 13,2 процента. Учащиеся начальной школы питались хуже. Это различие объясняется социальным составом учеников и местом их проживания (см. табл. 8).
Учащиеся начальной школы происходили на 56,3 процента из крестьян и казаков, на 34 процентов - из мещан и ремесленников и лишь на 8 процентов - из привилегированных сословий, а средней школы - соответственно 25,5; 32,1 и 39 процентов. Из приведенных данных видно, что даже в течение последних девяти предвоенных лет потребление детей улучшалось, так как доля хорошо и удовлетворительно питавшихся имела тенденцию увеличиваться (см. табл. 9).
Таким образом, согласно оценкам врачей, питание учащихся и, можно предположить, всех детей в начале ХХ века в целом было удовлетворительным. Однако примерно четверть детей, по-видимому, не имела полноценного питания; среди девочек эта доля была выше. Одна из причин этого состояла в том, что низшая группа городского и сельского населения испытывала дефицит белков, в особенности животного происхождения, и жиров. Вероятно, эти особенности питания сказались на биостатусе детей. Но, вероятно, более серьезное значение имел тот факт, что в крестьянской и мещанской среде приоритетом в доступе к продовольствию пользовались взрослые мужчины-работники, вследствие чего при недостатке продуктов страдали в первую очередь женщины и дети. Это и нашло отражение в наших данных о потреблении, особенно в начальных школах, где свыше 90 процентов учащихся происходили из крестьян, казаков, мещан и ремесленников. Следовательно, довольно значительная доля российских детей недоедала.
Однако в начале ХХ века это было общемировым и общеевропейским явлением, не изжитым до конца и в настоящее время даже в современных развитых странах. Например, по официальным сведениям Министерства сельского хозяйства США, в 2004 году 13,5 млн, или 11,9 процента, всех домашних хозяйств не имели достаточно средств для адекватного питания.
В них проживало 38,2 млн американцев: 24,3 млн взрослых - 11,3 процента всего взрослого населения страны и 13,9 млн детей - 19 процентов всех американских детей - примерно столько же плохо питалось и в России начала ХХ века. В первой половине ХХ века ситуация была намного хуже: еще в 1960-е в США среди части американцев существовал хронический голод, побудивший, например, президента Линдона Джонсона начать "войну с бедностью". В начале ХХI века это явление считается изжитым. Современный американский голодающий отличается от голодающего из стран третьего мира тем, что периоды, когда ему приходится обходиться без достаточной пищи, короче и случаются реже16.
Улучшение питания сказалось на уровне смертности, которая в пореформенное время имела тенденцию снижаться, благодаря чему естественный прирост населения был наивысшим за всю историю России (см. табл. 10).
Хроническое (именно хроническое, а не эпизодическое ввиду неурожая) недопотребление многомиллионных масс крестьянства в XIX - начале ХХ века было маловероятно также ввиду наличия в крестьянском хозяйстве значительных резервов рабочей силы. Они существовали не столько вследствие аграрного перенаселения и невозможности найти работу, сколько ввиду того, что русские православные крестьяне следовали принципам моральной экономики - работали столько, сколько необходимо для удовлетворения базисных биологических потребностей человека. Как установил А. В. Чаянов и его коллеги по организационно-производственной школе, для крестьян нормы напряжения труда, или степень самоэксплуатации, значительно ниже полного использования труда: у мужчин от 37 до 96 процентов, у женщин - от 15 до 55, у полуработников - от 8 до 40 процентов17. Уровень самоэксплуатации устанавливался соотношением между мерой удовлетворения потребностей и мерой тягости труда.
Степень самоэкспуатации в пореформенное время понижалась, поскольку число рабочих дней уменьшилось со 135 в 1850-е годы до 107 в начале ХХ века.
Располагая резервами для увеличения собственного производства и для получения доходов на стороне, крестьянское хозяйство только в экстремальных обстоятельствах могло подвергаться суровой депривации - во время сильных неурожаев.
Таким образом, тезис о "голодном экспорте" хлеба из России, столь распространенный в историографии, несостоятелен. Если питание некоторой части крестьян было не всегда достаточным, если неурожаи и сопровождавшие их голодовки и болезни время от времени случались, то причины этого - не экспорт хлеба. Последний, наоборот, поддерживал уровень жизни широких слоев населения на приемлемом уровне.
Идея голодного экспорта, даже если бы министры финансов ее разделяли, с точки зрения экономических законов рыночной экономики не могла быть реализована без искусственных мер, например, поощрительных пошлин, премий, которые в XIX - начале ХХ века практиковались редко, потому что значительные льготы государство предоставить могло лишь в ущерб бюджету и экономике страны. Даже в годы недородов экспорт не имел фатальных последствий. В случае неурожая внутренний рынок предлагал цены даже более высокие, чем внешний, вследствие чего вывоз хлеба за пределы страны лишался экономического смысла, да и правительство нередко в годы неурожая повышало пошлины или вообще запрещало экспорт. Искусственное ограничение хлебного экспорта в годы неурожаев имело негативные последствия. Например, запрещение экспорта в 1891-1892 годах не привело к немедленному понижению хлебных цен на внутреннем рынке, но имело результатом вытеснение России с немецкого и английского рынков, ввиду чего произошло падение доходов земледельцев, включая крестьян.
А. С. Ермолов с сожалением констатировал: "Наши сельские хозяева, как землевладельцы, так и крестьяне, потерпели колоссальные убытки и под влиянием неурожая 1891 и отчасти 1892 года, когда большинству из них продавать было нечего, и от непомерного, ниже стоимости производства, падения цен на хлеба, когда запрет вывоза был снят, но заграничные рынки оказались уже в значительной степени и надолго для нас потерянными, а затем под влиянием повышенных германских тарифных ставок на наш хлеб. Долгие годы нам пришлось расплачиваться за такую меру, как воспрещение вывоза русского хлеба, которое ожидаемую от него пользу в голодный год едва ли принесло, но зато самым пагубным образом отозвалось на нас впоследствии. И надо надеяться, что к подобной мере, совершенно основательно сужденной еще в XVIII столетии, мы уже никогда, ни при каких условиях возвращаться не будем"18. И действительно, вплоть до 1914 года экспорт не запрещался даже в годы значительного недорода.
В пореформенной России проблема состояла не в том, что хлеба в стране производилось мало, а в том, что на внутреннем рынке спрос на хлеб был недостаточным сравнительно с возможностями сельского хозяйства по его производству, в силу чего производители и торговцы были вынуждены искать внешние рынки, а государство им в этом помогало, отстаивая интересы русского экспорта за границей.
Предыдущие публикации
- 1. Егиазарова Н. А. Аграрный кризис конца XIX века в России. М. 1959. С. 59. См. также: Китанина Т. М. Хлебная торговля России в 1875-1914 гг.: Очерки правительственной политики. М. 1978. С. 6, 161, 278; Степанов В. Л. Иван Алексеевич Вышнеградский// Отечественная история. 1993. № 4. С. 110.
- 2. Нефедов С. А. Демографически-структурный анализ социально-экономической истории России: конец XV - начало ХХ века. Екатеринбург. 2005. С. 297.
- 3. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 18. С. 540.
- 4. Грегори П. Экономический рост Российской империи (конец XIX - начало XX в.): Новые подсчеты и оценки. М. 2003. С. 248.
- 5. Лященко П. И. Хлебная торговля на внутренних рынках Европейской России: Описательно-статистическое исследование. СПб. 1912. С. 2-3; Его же. Зерновое хозяйство и хлеботорговые отношения России и Германии в связи с таможенным обложением. Пг. 1915. С. 46.
- 6. Челинцев А. Н. Перемены в хлебной продукции Европейской России в связи с общим развитием сельского хозяйства. Харьков. 1913. С. 14-16; Его же. Сельскохозяйственная география России. Берлин. 1923. С. 95.
- 7. Кондратьев Н. Д. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. М. 1991. С. 102 (книга впервые опубликована в 1922 г.).
- 8. Сборник сведений по истории и статистике внешней торговли России. Т. I. СПб. 1902. С. 5, 21.
- 9. Челинцев А. Н. Сельскохозяйственная география России. С. 6-7.
- 10. Его же. Перемены в хлебной продукции…
- 11. Давыдов М. А. Очерки аграрной истории России в конце XIX - начале ХХ в. М. 2003. С. 81-240.
- 12. Сборник сведений по истории и статистике... Т. I. С. 6-7; Сборник статистико-экономических сведений по сельскому хозяйству России и иностранных государств. Год десятый. 1917. С. 34-35, 330-331.
- 13. Давыдов М. А. Указ. соч. С. 187-188.
- 14. Материалы высочайше утвержденной 16 ноября 1901 года Комиссии по исследованию вопроса о движении с 1861 г. по 1900 г. благосостояния сельского населения среднеземледельческих губерний сравнительно с другими местностями Европейской России. Ч. 1. СПб. 1903. С. 38-39.
- 15. Фет А. А. Жизнь Степановки, или Лирическое хозяйство. М. 2001. С. 290, 292, 295.
- 16. Washington ProFile. 2006. 29 April.
- 17. Чаянов А. В. Крестьянское хозяйство: Избранные труды. М. 1989. С. 199-200, 237-238, 241, 244.
- 18. Ермолов А. С. Наши неурожаи и продовольственный вопрос. Ч. 1. Продовольственное дело в прошлом и настоящем. СПб. 1909. С. 139-140.