Ещё во время войны, в 1812-м, литератор Николай Греч стал издавать журнал "Сын Отечества", а название ему он дал, использовав строки из письма брата - артиллерийского офицера, убитого в Бородинском сражении. Журнал стал очень популярным и в обществе, и в армии и имел огромное воздействие на читательскую аудиторию. Вообще, в 1812 году слово "Отечество", если просмотреть официальные правительственные документы или переписку современников, встречалось очень часто. Особенно это характерно для императорских манифестов, составленных адмиралом Александром Шишковым; как пример укажем на воззвание к дворянству, "во все времена бывшему спасителем Отечества".
Поэтому не успел развеяться пороховой дым сражений, ещё до знаменитых наполеоновских "ста дней", когда участник этой войны поэт Фёдор Глинка уверенно и гордо назвал её "Отечественной" (его книга "Подвиги графа М. А. Милорадовича в Отечественную войну 1812 года" вышла в Москве в 1814-м), а в 1816 году появилась его статья опять-таки в журнале "Сын Отечества" - "Рассуждения о необходимости иметь историю Отечественной войны 1812 года". Так это определение навсегда вошло в историографию, и его, хотя и не сразу, подхватили другие авторы. На их взгляд, как современников событий, так и историков, новый термин полностью соответствовал характеру, целям и задачам войны со стороны России.
Каков же набор аргументов и обоснований у нынешних противников этого названия? Во-первых, не всё население огромной Российской империи было единодушно по отношению к неприятелю. Действительно, например, территория Литвы использовалась для формирования польским дворянством из местных уроженцев воинских контингентов для Великой армии, а прибалтийские губернии оказались достаточно индифферентными и, хотя создали Лифляндское ополчение и ряд других подразделений, в целом не проявляли особого рвения. Подобное равнодушие проявляли и некоторые народы национальных окраин империи. О народном характере войны можно говорить только в захваченных противником великорусских губерниях.
Не всё так просто было и с ополчением: оно не было всеобщим и состояло в основном из крепостных крестьян. В действительности формированием ополчения занималось местное дворянство, оно же поставляло туда и офицерские кадры. Этим можно объяснить, что создавалось оно не во всех губерниях. Там, где не было дворянства или оно не считалось благонадёжным, его не создавали: кто бы им тогда командовал? Допустим, пожелай крепостной добровольно вступить в ряды защитников Отечества, помещик мог ему и не разрешить. Вообще, крестьяне туда попадали по выбору помещика, его управляющего или по воле общины: это были не самые лучшие люди деревни, а те, которыми не жалко было пожертвовать, тем более что нормативные требования для попадания в ополчение были занижены по росту, возрасту и состоянию здоровья. Туда попали в первую очередь те, кто ранее не подходил по физическим параметрам для рекрутских наборов.
Достаточно сложно дело обстояло и с пожертвованиями. Хорошо известно, что в России благотворительные взносы купечества по воле местного начальства часто имели добровольно-принудительный характер. Таковы основные аргументы, которые могут предъявить сомневающиеся в истинности названия "Отечественная война".
Заметим, что сомнения о характере войны возникают в первую очередь у тех, кто так или иначе явно сочувствует Великой армии и даже сожалеет, что Наполеон потерпел поражение в России. Не будем брать в расчёт утверждения отдельных лиц, уверяющих при помощи манипуляции фактами, что Россия в 1812 году, оказывается, проиграла…
Попытаемся доказать, что войну эту уже два века правомерно называют Отечественной. Россия того времени была феодальной империей с крепостническим укладом. Да, с Наполеоном воевала крепостническая держава, увы, другой России тогда не существовало. Но в 1812 году перед такой Россией стояла вполне реальная угроза потери своего суверенитета. По мнению наших новоявленных прогрессистов, такая держава должна была проиграть, сложить оружие, ну а тогда бы, глядишь, французы нас научили бы жить по-европейски, без всякой там азиатчины. Правда, это всё сплошные фантазии.
Теперь коснёмся социального облика страны. Тогда не существовало классов (это поздняя придумка господина Маркса), всё население делилось на сословия: дворянство, духовенство, купечество, крестьянство, мещанство, казачество и большое количество мелких социальных групп, которые также назывались сословиями, но о существовании их современный гражданин даже не слыхивал. Но очень важно понять, что единственное сословие, которое внятно могло выразить и сформулировать свой общественный интерес, именовалось дворянством. Именно оно могло говорить от имени всей империи. В данном случае уместно привести суждение современника событий Николая Карамзина: "Дворянство есть душа и благородный образ всего народа"1.
Остальные социальные группы оставались безмолвными, даже духовенство и купечество, не говоря уже о крестьянстве, способном лишь на локальные бунты. Особо выделим ситуацию с крепостными: это более половины крестьян в России. Историки-марксисты в советский период любили рассматривать любые крестьянские волнения - как против французов, так и русских властей - как проявление классовой борьбы в 1812 году. Но учёным очень хорошо известно, что все крестьянские бунты в силу социальной ограниченности этого сословия всегда носили локальный и временный характер.
Благородное сословие уже имело к тому времени уездные и губернские дворянские собрания, то есть было организовано. И если говорить об обществе, то это было общество дворянское. Все остальные сословия по отношению к дворянству занимали подотчётное или зависимое положение и не имели никаких особых органов, к которым бы прислушивалось правительство. Дворянство, напротив, составляло фундамент самодержавия, поставляло основные кадры для армии и на гражданскую службу, а дворяне-землевладельцы составляли основную силу крепостнической экономики.
И ныне очень странно слышать из уст иных авторов, что, мол, дворяне тогда в целом очень хорошо относились к Наполеону и Франции. Давайте внимательно посмотрим: что могла предложить Франция на рубеже двух веков феодальной России и в первую очередь российскому дворянству, благополучие которого во многом напрямую зависело от крепостной деревни и внешней торговли? Идеи о свободе, равенстве и братстве (очень актуально для крепостников!), отрицание религии, лозунг "Смерть королям!" (читай, и дворянам тоже) и в придачу французскую гегемонию в Европе! Да ещё континентальную блокаду, которая била прямой наводкой по российской экономике и во многом по помещичьим хозяйствам. И что же, после этого дворянство, полностью осознав прогрессивные интересы французских буржуа, должно было убедить своё правительство, что Франция - это единственный и естественный союзник России? Возможно, митрофанушки ещё не успели выветриться и встречались на русских просторах, коль о них писал Денис Фонвизин во второй половине ХVIII века, но их было не так уж и много, да и не могло всё сословие поголовно поглупеть настолько, что у него напрочь атрофировалось социальное чутьё.
Напротив, дворянство тогда очень хорошо осознавало, что революционная "зараза" представляет вполне реальную угрозу социальным устоям государства и их положению. Ведь ещё не прошло и тридцати лет со времени пугачёвского бунта, а испытанный тогда ужас сохранялся в воспоминаниях нескольких поколений благородного сословия. Даже дошедшая до нас частная переписка представителей дворянства в 1812 году наполнена свидетельствами откровенного страха перед Наполеоном, который мог пообещать вольность крепостным2. Призрак второй пугачёвщины неотступно присутствовал в умах дворян - сравнительно небольшого по численности слоя в многомиллионной крестьянской стране. Русскому дворянству тогда было что терять. Поэтому Россия крепостническая очень чётко определяла Францию, даже сохранявшую к тому времени лишь тень революционных традиций, как своего главного идеологического противника.
Да, русское дворянство было неоднородным, различалось по знатности, богатству, общественному положению. Существовал верноподданный чиновно-сановный Петербург, "столица недовольных" - Москва, где проживали фрондирующие опальные отставники и крупные помещики центральных губерний (очаг дворянского вольномыслия и цитадель сословной оппозиции), присутствовала родовая аристократия, негласно претендовавшая на властные полномочия в государстве, крупное столбовое поместное дворянство и бедные беспоместные чиновники и офицеры, получившие за службу право приобщиться к благородному сословию. Имелись внутри дворянства и общественные группировки, или, как их тогда называли, "партии", ориентированные и защищавшие разные модели развития страны: "английская"3, "русская"4, с некоторыми оговорками - "немецкая"5.
Но вот о существовании "французской партии" в источниках можно найти только искажённые отголоски6. Правда, в переписке 1812 года у некоторых русских патриотов в шовинистическом угаре в качестве давнишнего пугала фигурировали "иллюминаты" и "мартинисты" (чаще всего под них подходили масоны), правда, больше как некие фантомы и агенты Наполеона. Хотя на самом деле масоны изучали туманные доктрины европейских мистиков и клеймили революцию и французского императора как врага "всемирного спокойствия". Но эти термины - "иллюминаты" и "мартинисты" - больше использовались как жупелы, а также козырь для бездоказательных обвинений в пронаполеоновской ориентации и в стремлении заключить мир с Францией в адрес некоторых высокопоставленных лиц в окружении Александра I7. При этом стоит отметить, что в начале ХIХ века, несмотря ни на что, Франция по-прежнему в поведенческом отношении оставалась Меккой всей дворянской аристократической культуры и была законодательницей моды.
В целом же правительственная политика по отношению к Франции, в частности войны с Наполеоном в 1805-1807 годах, полностью поддерживались русским дворянством8. А если возникало недовольство, то как раз по отношению к русско-французскому союзному договору в Тильзите (1807).
Иных, принимавших постреволюционную Францию и позитивно к ней настроенных правительственных чиновников в России не было, да и быть не могло в силу идеологической несовместимости. Поэтому не стоит удивляться холодному приёму, которое оказывало русское общество практически всем посланникам Наполеона в Петербурге в 1801-1805 и 1807-1812 годах. Не смог избежать прохладного отношения к своей особе в бытность послом даже французский аристократ де Коленкур. В глазах русских дворян он оставался изменником своего короля и слугой "узурпатора" и "мещанина на троне" (к тому же он запятнал себя арестом герцога Энгиенского). На французские дипломатические приёмы приходили в основном лишь чиновники, которым это вменялось по службе, дворянское же общество их игнорировало, а в среде гвардейской молодёжи считались хорошим тоном всякого рода антифранцузские выходки.
В то же время в России проживало большое количество французских роялистов-дворян. Они, можно сказать, попали в знакомую с детства атмосферу - в общество, в котором господствовали легитимистские настроения и образ мысли. Вот их-то охотно принимали в светских салонах: они были там желанными гостями и чувствовали себя своими людьми10. А многие из "мучеников революции" находились на государственной и придворной службе, в том числе в рядах армии, и никаких препятствий им не чинилось11.
Теперь обратим взор на русскую журналистику. Тема патриотизма и борьбы с внешним врагом стала в 1812-м основной на страницах журналов, газет и непериодических изданий12. Благодаря публицистам получила распространение по аналогии с Испанией идеологема о "народной войне". Именно в этот период резко обострился и интерес к собственной истории.
На кого была рассчитана эта печатная продукция и кто её выпускал? Несмотря на различные направления изданий (официальное, консервативное, либеральное), всех их объединяло то, что они издавались дворянами и были рассчитаны на чтение дворянскими кругами в армии и в обществе. Исключение составляли лишь "ростопчинские афишки" для народа. Собственно, русская публицистика и сформировала общественное дворянское мнение о войне 1812 года. Ещё раз подчеркнём, что все другие сословия в России оставались безгласными и к их мнению мало кто прислушивался, да и оно почти никак не выражалось.
Говоря о Российской империи, невозможно не коснуться многонационального и религиозного её состава. Это очень важные аспекты темы. Историческое ядро страны составляли восточные славяне - русские, украинцы и белорусы. Для них российский император являлся не только монархом, но и помазанником Божьим на земле. Остальные - "инородцы" и "иноверцы" - составляли значительную часть населения и их отношения с самодержавием были более сложными.
Самым проблемным был вопрос, связанный с польскими католиками, хотя они и не являлись большинством в недавно присоединённых к России территориях Литвы, Белоруссии и Правобережной Украины. Главным раздражающим элементом для русской администрации считалась польская шляхта, представители которой не горели особым желанием становиться русскими подданными и в большом количестве поступали на военную службу не в Россию, а в герцогство Варшавское. Можно отметить и наличие польско-католического ареала влияния, но его притягательность ограничивалась географическими рамками бывшей Речи Посполитой. Кроме того, в высших слоях имперского общества господствовало стойкое предубеждение к полякам, если не сказать больше.
Приведём по этому поводу характерное высказывание Греча. Перечисляя представителей наций, активно боровшихся с Наполеоном, он сделал лишь два исключения, упомянув турок и поляков: "…первые не христиане, последние и того хуже"13. Справедливости ради отметим, что в этот период поляки служили также во французских, австрийских, прусских и русских частях. Во всяком случае, значительная часть польской шляхты, подданных русского царя из литовских и белорусских земель, в 1812 году оказалась в рядах Великой армии.
Немецкоговорящее дворянство Эстляндии и Лифляндии, воспитанное на средневековых традициях рыцарства и верности своему сюзерену, полностью поддерживало российский правительственный курс. Офицеры-остзейцы составляли в 1812 году значительный процент в вооружённых силах России, кроме того наблюдался приток волонтёров в армию немецких юношей именно в этот период. Потомки украинской казачьей старшины уже оказались втянутыми в процесс инкорпорации в российское благородное сословие и верой и правдой служили в российской армии, а многие из них прославили свои имена как раз в 1812-м. Феодальная верхушка других многочисленных народов (татары, башкиры, калмыки, крымские татары, тептяри и мишари) занимала офицерские должности в иррегулярных формированиях и также отличилась на полях сражений. Особых национальных эксцессов на российских территориях не наблюдалось, и даже недавно присоединённая Финляндия достаточно спокойно провела весь 1812 год.
Наконец, рассмотрим масштабы войны. В России в 1812-м насчитывалось приблизительно 41-45 млн населения, во Французской империи - 42 млн человек14. Но по сути наполеоновское нашествие стало борьбой России с общеевропейской коалицией стран. Наполеоновская Великая армия по размерам и материальным издержкам превосходила всё, что видела и знала Европа ранее, - от 610 до 680 тысяч человек, по разным подсчётам. Поневоле Россия вынуждена была противопоставить этому иностранному вторжению максимум своих возможностей, мобилизовать все ресурсы и в итоге выиграла эту борьбу ценой неимоверного напряжения всех сил. Хотя авторы в данном вопросе расходятся в цифрах, назовём усреднённые данные русских сухопутных сил перед войной и во время войны: 500-800 тысяч человек вместе с иррегулярными войсками, а численность собранного ополчения в период войны составляла от 211,2 до 237,5 тысячи, не считая Украины, Дона и народов Поволжья15.
С этими данными необходимо сравнить сведения о рекрутских наборах. В начале ХIХ века, по исчислениям лучшего в середине того столетия специалиста по статистике Д. П. Журавского, за тринадцать лет (1802-1815) в рекруты попало 2 158 594 человека, что составляло примерно третью часть всего мужского населения от 15 до 35 лет16. По данным, приводимым составителями "Столетия Военного министерства", в царствование Александра I (18 наборов) рекрутами стали 1 933 608 человек17. А. А. Керсновский полагал, что за десять лет "было поставлено не менее 800 000 рекрут, не считая 300 000 ополчения Двенадцатого Года", а все находившиеся на военной службе составляли "4 процента 40-миллионного населения страны"18. В любом случае, все эти цифры огромны и впечатляют.
Вопрос о потерях России практически никто не исследовал; называются самые разные цифры. Так, Александр I в письме к австрийскому императору летом 1813 года, упоминая об огромных лишениях, понесённых Россией в 1812-м, сообщал без всякой конкретизации: "…провидение пожелало, чтобы 300 тысяч человек пали жертвой во искупление беспримерного нашествия"19. Российский император эту цифру, по-видимому, назвал приблизительно, на глазок. Военное министерство, насколько нам известно, никогда не подсчитывало потери в период Наполеоновских войн, а собирало в лучшем случае лишь данные о недокомплекте войск. Да и подавляющая часть авторов, не имея возможности найти достоверные источники часто даже по отдельным сражениям, вообще предпочитала не писать об обобщающих потерях. На наш взгляд, людские потери России в 1812-1814 годах можно оценить в приблизительном диапазоне до миллиона человек, но никак не больше.
Как же могли оценивать происходившее мыслящие и грамотные современники 1812 года? Учтём, что даже известия о начале военных действий или о Бородинском сражении в отдалённые районы империи приходили с запозданием в несколько месяцев. Но война так или иначе коснулась практически всех жителей страны, особенно центральных губерний, и все они оказались причастными если не к отражению неприятеля, то вовлечёнными в водоворот стремительно развивавшихся событий.
Подведём итоги. Выразителем государственных и общественных интересов России было дворянство: именно ему было что защищать и терять в противоборстве с Наполеоном. В силу этого благородное сословие России стало главной силой в стране - и в армии, и в государственном аппарате - в войне 1812 года. Патриотизм, охвативший Россию, был характерен в первую очередь для дворянской молодёжи, он оказался заразительным и для других слоёв российского населения.
В тот период Россия приютила значительное число европейских антибонапартистов. По словам Греча, "дело против Наполеона было не русское, а общеевропейское, общее, человеческое, следовательно, все благородные люди становились в нём земляками и братьями"20. Но для всех иностранцев в армии война не была Отечественной: они смотрели на неё как на интернациональное явление. Другое дело - русские дворяне: 1812 год для них стал годом тяжелейших испытаний, как и для всего народа.
По окончании военных действий на русской территории, уже в 1813 году, находясь в Силезии, Фёдор Глинка набросал начало своей знаменитой статьи "О необходимости иметь историю Отечественной войны…". Затем это именование прочно закрепилось людьми, писавшими на эту тему, и вошло в сознание современников и участников. Да, это были дворяне, в том числе и крепостники-помещики, но подвиг русских людей в 1812 году не становится от этого менее значимым: они сотворили эту историю нашего Отечества, сделали её и наименовали, как чувствовали.
Да и имеем ли мы право сегодня исправлять или изменять историю, придираясь к названию? Как писал сам Глинка, обращаясь к современникам и адресуясь к будущим историкам войны: "Когда же смерть отнимет вас у Отечества, когда всё современное вам поколение превратится в глыбы земли, когда уже некому будет ни краснеть, ни заступиться за вас… - тогда новые, ни лестью, ни порицанием не ослеплённые люди, развернув таинственный свиток… узнают то, чего не ведали мы, и тогда только каждому из вас назначится приличное и никогда уже неизменное место в бытописаниях времён"21. Место, как и название, должно оставаться неизменным. Именно современники и участники событий назвали войну - Отечественной. Таковой она и останется, несмотря на все потуги скептиков…
- 1. Карамзин Н. М. Соч. в 2-х т. Т. 2. Л. 1984. С. 221.
- 2. О том, что русские дворяне боялись Наполеона "как носителя идеи свободы и прежде всего крестьянской свободы", писал А. В. Предтеченский, а это, в свою очередь, способствовало тесному единению сословия дворян вокруг трона. См.: Предтеченский А. В. Отражение войн 1812-1814 гг.//Исторические записки. Т. 31. М. 1950. С. 227, 229.
- 3. Англофильские настроения в российском общество того времени, особенно в среде аристократии, проследил тот же Предтеченский и пришёл к выводу: "В период наполеоновских войн до Тильзитского мира английское влияние достигает своего апогея" (Предтеченский А. В. Англомания//Анатолий Васильевич Предтеченский: Из творческого наследия. СПб. 1999. С. 44). Аристократы-англофилы получили тогда в русском обществе клички "англоруссов" и "торристов", по аналогии с консервативной партией в Великобритании.
- 4. См.: Безотосный В. М. Борьба генеральских группировок в русской армии эпохи 1812 года//Эпоха 1812 года. Исследования. Источники. Историография. М. 2002. С. 16-22.
- 5. П. Г. Дивов именовал её "лифляндской партией при дворе, в челе которой была обер-гофмейстерина графиня Ливен, действующая чрез внушения, чинимые ею матери императора" (Повествование о царствовании императора Александра I, для него одного писанное//Русская старина. 1899. № 10. С. 88). Историк С. С. Татищев полагал, что "Будберг и Ливен считались глазами "немецкой шайки", со времени возвращения Александра из Аустерлицкого похода и сближения его с Пруссией, получившей при дворе большой вес и значение" (Татищев С. С. Мировой раздел: От Тильзита до Эрфурта//Русский вестник. 1891. № 12. С. 11).
- 6. К ней относили немногочисленный кружок братьев графов Румянцевых, князя А. Б. Куракина и М. М. Сперанского, хотя сторонников Франции или Наполеона среди них найти было нельзя, скорее их можно было назвать сторонниками мирного развития событий в отношениях с Парижем.
- 7. Подобные бездоказательные обвинения и подозрения выдвигались против многих сановников и их беспочвенность была очевидной даже для властей. Примечательно, что принадлежность к иллюминатству некоторые горячие головы приписывали не только Карамзину, но даже самому главному "обличителю" - Фёдору Ростопчину. См.: Пыпин А. Н. Общественное движение в России при Александре I. СПб. 1885. С. 309.
- 8. Н. И. Казаков в своей работе привёл интересную подборку мнений и отзывов - в основном отрицательных - представителей русского общества того времени о французском императоре и проводимой им политике. См.: Казаков Н. И. Наполеон глазами его русских современников//Новая и новейшая история. 1970. № 3-4.
- 9. Соколов О. Аустерлиц. Наполеон, Россия и Европа 1799-1805 гг. Т. I. М. 2006. С. 75-76.
- 10. В Петербурге до 1807 г. одним из лидеров роялистов называли неаполитанского посланника герцога А. М. Серра Каприола. По свидетельствам современников, "его дом не переставал быть центром постоянной оппозиции против императора французов" и являлся "своего рода петербургским штабом роялистов"//Степанов М. [Шебунин А. Н.] Жозеф де Местр в России//Литературное наследство. Т. 29-30. М. 1937. С. 588, 590.
- 11. В 1812 г. в составе русской армии воевало по крайней мере одиннадцать генералов, бывших подданных французского короля и подпадавших под определение роялистов. См.: Безотосный В. М. Российские генералы французского происхождения в 1812-1815 гг.//Калужская губерния на II этапе Отечественной войны 1812 года: Проблемы изучения. Персоналии. Памятники. Малоярославец. 1998. C. 13-16.
- 12. Тартаковский А. Г. Военная публицистика 1812 года. М. 1967. С. 7.
- 13. Греч Н. И. Записки о моей жизни. М. 1990. С. 212.
- 14. Военно-статистический сборник. Вып. IV (Россия). Отд. 1. СПб. 1871. С. 50; Колокольников П. Н. Хозяйство России после войны 1812 года//Отечественная война и русское общество. Т. VII. М. 1912. C. 115; Кабузан В. М. Народонаселение России в ХVIII - первой половине ХIХ в. (по материалам ревизий). М. 1963. С. 164.
- 15. См.: Отечественная война 1812 года. Энциклопедия. М. 2004. С. 522. Укажем, что авторы труда "Столетия Военного министерства" на разных страницах одного тома (Столетие Военного министерства/Исторический очерк комплектования войск в царствование императора Александра I. Т. IV. Ч. 1. Кн. 1. СПб. 1912. С. 72, 134) давали разную численность ополчения в 1812 г.: 310 535 и 280 951 человек.
- 16. Журавский Д. П. Статистическое обозрение расходов на военные потребности с 1711 по 1825 год. СПб. 1859. С. 184.
- 17. Столетие Военного министерства... Т. IV. Ч. 1. Кн. 1. С. 132.
- 18. Керсновский А. А. История Русской армии. Т. 1. М. 1992. С. 204-205.
- 19. Внешняя политика России ХIХ и начала ХХ века. Сер. I. Т. VII. М. 1970. С. 292-293.
- 20. Греч Н. И. Указ. соч. С. 211.
- 21. Глинка Ф. Письма русского офицера. М. 1987. С. 273.