Возможно, именно на Новый год есть смысл напомнить эти вечные вопросы. По крайней мере некоторые. Тем более, что все они звучат вполне как тосты.
А судьи кто?
Понятно, этот тост от Грибоедова, из "Горя от ума".
Известный монолог героя Чацкого, которому всего лет двадцать с хвостиком: он нервно обличает лицемерное устройство жизни. Что заставило его взорваться вдруг? В комедии описан повод.
Перед началом монолога появился генерал. Он солдафон и скалит зубы. Грибоедов, между прочим, сам в такой среде был свой - то на военной, то на дипломатической службе. Шутки у генерала солдафонские, можно принять их даже за иронию - нам ли роптать: сегодня на таком же уровне все шутки популярных современных кавээнщиков и комеди-клабистов.
И Чацкого встревожило другое: а не собирается ли приударить этот генерал за милой сердцу юноши пустышки Софьи ("Нет ли впрямь тут жениха какого?"). Юноша наливается свинцом.
Тем временем отец девицы Софьи представляет юношу Чацкого со всей сердечностью: мол, "малый с головой", владеет языками - нашлось бы ему дело - "с эдаким умом" принес бы много пользы.
И вот тут в ответ на добрые слова - прорвало юношу.
Он распаляется и вдруг дерзит: "А судьи кто?".
Неадекватно как-то. Логики здесь нет. С чего бы вдруг. Но с юношами так бывает. Их недооценивают, их не понимают, девушек будто бы уводят. Они дерзят в ответ. Все это возрастное.
Конечно, в монологе Чацкого есть соль, есть даже связь с посланием Иакова из Нового завета - там осуждались все, кто судит окружающих: над всеми Судия один.
И снова путаница: как же обличитель может обличать обличающих?
Вопрос "а судьи кто?" стал приторным от пафоса - зато вошел в историю.
Короче говоря, за Чацкого!
Что день грядущий мне готовит?
Пушкин произносит этот знаменитый тост в "Евгении Онегине". Можно признать соавтором Чайковского: он помогает даже спеть этот вопрос.
Юноша Ленский пишет в ночь перед дуэлью - и гадает: что-то его ждет?
Иллюстрации к "Евгению Онегину"Известная история - приятели не поделили девушек. Онегин пошутил, а он всерьез. Стреляются теперь.
Ленский предчувствует, что дело для него добром не кончится. Его вопросы не предполагают положительных ответов. Куда, куда вы удалились. Туда, туда. И он уже мечтает встретить Ольгу поскорее на том свете - чтобы сказать: "Приди, приди: я твой супруг!".
Чуть позже эхом прозвучит уже вопрос Онегина: "Кто там в малиновом берете?". Князь ему в ответ: "Жена моя". Та самая Татьяна, Ольгина сестра, которую отверг Онегин.
Но теперь в своем малиновом берете уже "она его не замечает, как он ни бейся, хоть умри".
В его вопросах тоже безнадега - день грядущий и ему не обещает никаких излишеств. Она другому отдана и будет век тому верна.
Татьяну Ларину пытался приструнить критик Белинский: что за ханжество, что значит "отдана", а как же сила страсти? Лет на двести растянулось обсуждение: что предпочесть - весомость убеждений или легкость чувств. Кому-то волю дай - и Пушкина переписали бы. Вдруг Ленский будет относиться к жизни проще? Главное - а вдруг Татьяна передумает?
Нет, как хотите, тут уместен тост за день грядущий.
Русь, куда ж несешься ты?
Все помнят, что у Гоголя не просто Русь несется - птица тройка в "Мертвых душах".
В коляске Чичиков - но далеко бы он уехал, если бы не кучер. Селифан рулит, дым столбом, гремят мосты. Разорванный воздух у Гоголя становится ветром. Земля вокруг "не любит шутить" и "разметнулась на полсвета". Тройка несется так, что все "другие народы и государства" - криво косятся, но "постораниваются и дают ей дорогу".
Такие птицы тройки - пишет он - могли родиться лишь у бойкого народа.
У бывшего таможенника Чичикова сорвались такие выгодные сделки! Он уносит ноги и от прокурора, и от дам, приятных во всех отношениях, и от всей губернии. Поэма.
А Гоголь только руками разводит: "Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа".
Тут главное не расплескать - и третий тост готов.
Над чем / над кем смеетесь?
Так вечно формулируют вопрос - хотя на самом деле в "Ревизоре" Гоголя он прозвучал иначе: "Чему смеетесь?". И в ответ, понятно: "Над собой смеетесь". Мелочи - но Гоголь просит обращать на них внимание.
В комедии этот вопрос задал и сам себе ответил Городничий, одураченный - но кем? Вокруг него все ржут, хоть тоже одурачены. Опять же - кем? Все скажут - Хлестаковым, это же главный прохвост в комедии.
Чуть позже критики увидят в "Ревизоре" даже смелую сатиру на режим, на царство Николая I. И всем станет смешней до посинения.
Один Гоголь чем-то недоволен. Говорит: никто не понял ничего. И впрямь, сплошные нестыковки.
Во-первых, царь как раз в знак благодарности пожаловал автору комедии перстень и сам заставил министров идти в театр: не узнают ли себя? Министры были страшно недовольны.
Во-вторых - а Гоголь недоволен чем? Тем, что смеются не над тем и не над теми.
Автор объяснял: всё тоньше, чем кажется. Хлестаков не шут гороховый, не просто тип повесы - хлестаковы понемногу в каждом. В дураках и умных. В пацифистах и милитаристах. В офисном планктоне, креативных менеджерах и важных птицах. И в писателях, и в их читателях. В достойных с виду людях.
"Лучше пусть всякий отыщет частицу себя в этой роли".
Смешить со сцены клоунадой или делать из комедии партийный манифест - много ума не надо. А искусство в том, чтоб научить смеяться или плакать над собой.
Вам это смешно?
Ну что сказать. Хороший тост: чему смеетесь-то?
Скажи-ка, дядя, ведь не даром?
Это лишь часть вопроса - и целиком он всем известен: "Скажи-ка, дядя, ведь не даром / Москва, спаленная пожаром, / французу отдана?".
Задал вопрос двадцатитрехлетний Лермонтов в стихотворении "Бородино" 1837 года. Сейчас он кажется многим заезженным и ритуальным - между тем вопрос был острым, злободневным.
Реконструкция битвы 1812 года у БородиноВовсе не случайно Лермонтов адресовал современникам с тогдашних "Патриков": "Да, были люди в наше время, / не то, что нынешнее племя: / богатыри - не вы!".
К 20-летию Бородинской битвы вышли знаменитые стихотворения Пушкина с Жуковским. Через пять лет отпраздновали снова день Бородина, потом день взятия Парижа. Все это шло под нараставший гул: ну сколько можно вспоминать, зачем все время спекулировать на памяти.
На вопрос поэта - "о чем шумите вы, народные витии?" (он в разных формах повторялся и в "Клеветникам России", и в "Бородинской годовщине") - Пушкина с Жуковским либеральные друзья назвали "варварами", "карьеристами", "рабами" (буквально так).
Разве что не "ватниками".
Тогда и цесаревич ездил по России и писал царю печально: "вообще жалко смотреть", как относятся у нас к исторической памяти, - "надобно, по крайней мере, чтобы высшее начальство строго запретило уничтожать все, что имеет какое-либо воспоминание".
У поэтов был свой выбор.
Юный Лермонтов как раз пошел по пушкинским стопам - и "против мнений света". Написал "Опять, народные витии…" - оно ходило по рукам, но напечатают стихотворение лишь через 20 лет.
А вот "Бородино" напечатали сразу. Им юный Лермонтов напоминал некстати современникам, что лучшие остались среди тех, кто был на передовой и верил искренне - враг должен быть разбит во что бы то ни стало: "Ребята! Не Москва ль за нами?".
В те годы и Жуковский, после одного парадного обеда в честь победы над Наполеоном, не выдержал: во-первых, снова написал о "Бородинской годовщине", во-вторых, отправил крик души наследнику-цесаревичу. На пир позвали всех "крутых", с деньгами, титулами, связями - всех, кроме самих ветеранов. "Мне было жестоко больно, что ни одного из этих главных героев дня я после не встретил за нашим обедом. Они, почётные гости этого пира, были забыты". Как же так?
Нет, все же вздрогнем и поднимем тост. "Скажи-ка, дядя, ведь не даром…"
Кто виноват?
Этот эпический вопрос был вынесен в название повести Герценом.
Главный российский оппозиционер написал свое произведение еще до отъезда за границу и сделки с англичанином, влиятельным банкиром Ротшильдом, который обеспечил ему жизнь безбедную - настолько, что Герцен мог до самой смерти повторять на разные лады один навязчивый вопрос. Ответ был у него всегда один - всему виной всегда во всём неизлечимая Россия.
А в повести все черное пошло от злодея-помещика Негрова - конечно, ветерана войны с Наполеоном.
Он выдает свою внебрачную дочку Любоньку за учителя Круциферского - без всякого приданого. Этот учитель насолил им тем, что отверг влюбленную жену помещика. Это ее интриги.
Дальше Герцен в повести накрутил водоворот таких опасных связей - в каких он сам прожил всю свою жизнь.
Любонька изменяет мужу с приезжим Бельтовым. На Бельтова претендует дочка уездного предводителя - но она пролетает, и ему теперь все мстят и распускают слухи. В конце концов ему все надоело, он уехал, Любонька безнадежно заболела, муж просто спился - словом, всё пропало.
Герцен предлагал читателям самим распутать эту паутину страсти: кто же виноват?
Но настоятельно подмигивал: всему виной, конечно, азиатчина и произвол, и вечное бесправие. Он точно наступал на все российские мозоли. При этом удивительней всего: у Герцена поклонники были не столько даже из студентов, сколько в высших затаившихся прослойках власти. Вот чудеса.
С тех пор - чуть что: кто виноват? Да никому не интересно разбираться. Главное тост поднять - не будем нарушать традицию.
Что делать?
Следом, разумеется, вопрос от Чернышевского - он также вынесен в название романа. Но Герцен к тому времени уже покуривал сигары в Лондоне - а далекий от больших людей и нужных связей Чернышевский написал роман, сидя в одиночной камере Петропавловской крепости.
Здесь вслед за Герценом идет все та же карусель. Болезни времени и вечные вопросы высекались из кремней интимных тайн, успехов или неудач.
Приятели жужжат вокруг идейной Веры Павловны, из треугольников растут квадраты. Снятся швейные мастерские, где все работники - одна семья.
Волнения героев Чернышевского - на сто процентов совпадают с представлениями нынешних продвинутых молодых людей о мироустройстве, о разумном эгоизме, личном интересе и саморазвитии.
Богатый юноша Рахметов, словно геймер нашего столетия, спасает юную вдову-графиню: та уже вся его - а он предпочитает ей кровать с гвоздями, чтобы перейти на новый уровень человека будущего.
Много полезнейших советов есть у Чернышевского.
Морочить голову читателю не будем. Что же делать?
Пока читатель наливает, напомню здесь один ответ от Чернышевского: "Умри, но не давай поцелуя без любви!"
Зачем вам ехать в Гейдельберг?
Не все, конечно, помнят этот гениальный эпизод в тургеневских "Отцах и детях". Но вопрос там между дело задает Базаров. А кому?
Забудьте для начала все внушения, которые со школьных лет из увлекательнейшего и глубокого романа сделали скучнейшую нудятину. Попробуйте перечитать - не оторвешься: все здесь про нас самих.
Напомню, Томас Манн признался: если надо было выбрать книжку для жизни на необитаемом острове, он бы не вспомнил никакого Робинзона Крузо - взял бы роман Тургенева. Но это долгий разговор. Давайте перейдем к вопросу.
Страдающий от собственных страстей и устремлений, порядочный и добрый юноша Базаров, скрывающий свои рефлексии под панцирем такого подросткового "цинизма" с "нигилизмом", очутился в компании эмансипе и прогрессистов, то ли либеральных демократов, то ли демократических либералов. Ну такие вокруг нас кругом.
Кукшина и Ситников - герои на века. Они еще станцуют на балу у губернатора "польку-мазурку на парижский манер". А пока беседуют с Базаровым. Он вот интересуется "хорошенькими женщинами".
"Как? - в ужасе Евдоксия Кукшина. - Вы, стало быть, разделяете мнение Прудона?".
Социалист Прудон считал, что женщин лучше бы не подпускать к политике и власти. Базаров уверяет Кукшину, что он не разделяет чьих-то мнений. Ситников кричит: "Долой авторитеты!".
Кукшина закуривает, нервно пьет шампанское: лучше, говорит, будемте говорить о любви. Вы не читали книгу Мишле De l'amour? Это чудо! Просит Базарова сесть возле нее на диване: "Вы, может быть, не знаете, я ужасно вас боюсь".
И далее - про то, какие в этой стране у всех мелкие интересы, как ей необходимо релоцироваться за границу, именно в Париж и в Гейдельберг.
Базаров озадачен: а зачем ей Гейдельберг?
Как! Помилуйте, да там сам Бунзен! Там Pierre Сапожников - ну, который завсегдатай у Лидии Хостатовой!
Пожалуй, вслед за Кукшиной многим у нас даже сегодня кажется - что где-то в Гейдельбергах их ждут Бунзены, Мишле, Пьеры Сапожниковы с Лидиями Хостатовыми.
Базаров не нашел, что отвечать - и тянется к шампанскому. Хороший тост. Вопрос вопросов. Так зачем ей Гейдельберг?
Для чего люди одурманиваются?
С конца 1880-х Лев Толстой безостановочно писал статьи, записывал в дневник и в письмах задавал вопросы - как из пулемета. Объяснял простейшие, кажется вещи. Призывал опомниться и обращался большей частью к молодым.
Когда пора жениться? Или не жениться? Как одеваться, если приехал в город из деревни? Какие шляпки носить? Как не убить ребенка соской? Как есть печеный картофель? Как смешить людей? Как вовремя бросить, если взялся писать? Куда девается вода из моря? Он объясняет все доходчиво и просто.
Вроде о пьянстве и наркотиках вопрос: "Для чего люди одурманиваются?". Но ответ оказывается шире. Дело в сознательной потребности "потребности заглушения голоса совести для того, чтобы не видать разлада жизни с требованием сознанья".
Делится с тетушкой в письме своим открытием: как быть счастливым. Ответ парадоксальный: "Единственный рецепт для этого: готовиться умереть".
"Чем более готов умереть, тем лучше жить, тем легче и расстаться с жизнью, и оставаться в ней".
В сущности, тоже всё - о той же совести. "Готовиться умереть" - и означает: жить, не заглушая голос совести. Тут главное не перепутать голоса.
Простая мысль. Зачем нам одурманиваться? Разумеется, вопрос Толстого - это тост.
С кем вы, мастера культуры?
Вопрос от Горького - как правило, его цитируют с ехидцей. Знаем, мол, эти советские штучки. Но ехидничают зря. Хочешь не хочешь, а вопрос всплывает постоянно. Каждый вкладывает в него свой смысл - а вместо толкований или пересказов, надо почитать саму статью.
"С кем вы, мастера культуры?" - статья большого русского писателя, составленная из ответов на вопросы "американских корреспондентов", писателей и журналистов. Март 1932 года - в воздухе уже сгущается предощущение будущей большой войны.
Горький об этом - об угрозе "новой всемирной бойни". Из чего она росла? Писатель объяснял: Запад живет "соревнованиями в грабеже". "Они отвергли <наш> проект о всеобщем разоружении, и одного этого вполне достаточно, чтобы сказать: капиталисты - люди социально опасные... Они держат <нас> в напряженном состоянии обороны, заставляя тратить огромное количество времени и материалов на выработку орудий защиты против капиталистов, которые организуются, чтобы… сделать огромную страну своей колонией, своим рынком".
Теперь мы, правда, поклялись в любви к "капиталистам", но… отчего же не послушать Горького.
Он продолжал в статье: вокруг чего объединяется Европа? Всё "живет в атмосфере взаимной ненависти. Ограбленные немцы ненавидят Францию, которая, задыхаясь от золотого ожирения, ненавидит англичан, так же как итальянцы - французов, а вся буржуазия единодушно ненавидит Союз Советов".
Ему про наше "варварство" - противоречащее "общечеловеческой культуре", про цветущий сад - и джунгли. Горький отвечает: над Миланом запустили самолет, с которого вещают жителям с небес "похвальные слова фашизму". В Веймаре национал-социалисты изгоняют с заседания в честь Гете, - видных писателей "неарийского происхождения": Гауптмана, Манна, фон Моло и профессора Лихтенберже. И после этих проповедей "расовой чистоты", спросил корреспондентов Горький, вы называете нас "варварами" и тычете нам эти "общечеловеческие" уровни культуры?
Про западных политиков - будто про нынешних - Горький тогда сказал. "В обезумевшей от ненависти и от страха пред будущим среде все более рождается идиотов, которые совершенно не понимают смысла того, что они кричат". Кто с ним не согласится?
Так что и вопрос про "мастеров культуры" снова актуален - даже в виде тоста.
Свету ли провалиться - или мне чаю не пить?
Знающие люди вспомнят: это же из Достоевского. Не думайте: вопрос совсем не отвлеченный.
"Записки из подполья" состоят из обрывочных воспоминаний отставного безымянного чиновника. Особое место в повести занимает проститутка Лиза - с ней герой ведет мучительные разговоры о сущности человеческой и социальной справедливости. В одном из его монологов и прозвучал вопрос про выбор - между благом человечества и собственной корыстью.
Чай в те времена был недешевым удовольствием: полкило чая как полкило отборнейшей говядины. По чаю люди ценятся: все в мире решают деньги.
Вот "подпольщик" Достоевского и говорит: "На деле мне надо, знаешь чего: чтоб вы провалились, вот чего! Мне надо спокойствия. Да я за то, чтоб меня не беспокоили, весь свет сейчас же за копейку продам".
В нашем теперешнем мироустройстве тоже идеал - нужно уметь продать за свой успех все, что угодно. Свету ли провалиться - или артисту в перьях и спортсмену без флага и гимна чаю не пить?
Вслед за "подпольщиком": чтоб свету провалиться - а чтоб им чай всегда пить.
Подпольный человек, конечно, признается - мол, так может рассуждать "мерзавец, подлец, себялюбец, лентяй". Да что уж так. Он нынче в тренде.
Но за него - не чокаясь.
Кто стрелял?
Вопрос Твардовского из поэмы "Василий Тёркин. Книга про бойца".
Конечно, в наше время так произведения не пишутся: любой писатель объяснит, что настоящие шедевры так не пишутся. Настоящему художнику осмыслить крупный исторические момент, ту же войну - нужны десятилетия.
Съемки фильма по поэме Александра Твардовского "Василий Теркин"Но Твардовский это правило нарушил - он писал поэму в самый разгар Великой Отечественной, его герой был рядом с нашими бойцами на передовой с 1942 по 1945 год. Великим его "Теркина" признали все - и учредители Сталинской премии, и Пастернак, и Бунин.
Кто стрелял? - одна из глав поэмы. Незатейливый сюжет. Сначала там такая тишь звенит, что слышен майский жук.
Потом вдруг налетает самолет с фашистскими крестами. "Ложись!" - и "смерть грохочет в перепонках, / и далек, далек, далек / вечер тот и та девчонка, / что любил ты и берег".
Но вот один боец встает и бьет с колена из винтовки в самолет.
Простая трехлинейка. И что же? "Самолет чужой, с крестом, / покачнулся, точно лодка, / зачерпнувшая бортом".
Поднялся переполох. "Кто стрелял? - звонят из штаба". А герой нашелся быстро. Теркин, рядовой боец. Он дружески похлопал по плечу приятеля-сержанта: "Не горюй, у немца этот - не последний самолет". Еще на всех героев хватит…
Вот, собственно, за Теркина, за тех, кто бьет врага. Вопрос Твардовского - сегодня главный тост.
P.S.
Нет, если посмотреть внимательно, конечно, вечных вопросов от русских писателей набирается такое множество, что тостам нет конца.
Вот, например, еще навскидку от классиков.
- Правда ли, что красота спасет мир?
- Отчего люди не летают так, как птицы?
- Тварь я дрожащая или право имею?
- Кому на Руси жить хорошо?
- Когда же придет настоящий день?
- А был ли мальчик?
- Почем опиум для народа?
- Что такое хорошо и что такое плохо?
- Как закалялась сталь?
- Хотят ли русские войны?
И все вопросы вечные, за каждым есть свои истории, свои ответы. Все по-своему на злобу дня.
Но все-таки - пора, пора. Пожалуй, на сегодня тостов хватит.