Собеседник, надо полагать, был благодарным слушателем, и бывалый гвардеец, начавший свою службу рядовым с 1723 года, просветил зеленого солдатика насчет всей новейшей истории России с ее интимной стороны. Вот как его речь отложилась в материалах следствия: "Что де о нынешней государыни? Я де... знаю, что де она сначала еще каво любила... Аврамка арапа". И он, Иван, спросил того Тимирязева: "Кто таков Аврамка?" И оной Тимирязев сказал: "... Петрович арап, которого де крестил государь император Петр Великой. Другова, Онтона Мануиловича Девиера, третьяго де ездовова (а имяни, отечества и прозвища ево не сказал); четвертова де Алексея Яковлевича Шубина; пятова де ныне любит Алексея Григорьевича Разумовского. Да эта де не довольно; я де знаю, что несколько и детей она родила, некоторых де и я знаю, которые и поныне где обретаютца". И он де, Тимирязев, знает и ту бабку, которая при оных рожденных случаях находилась.
И он, Иван, желая от оного Тимирязева еще о непристойных словах выведать, говорил тому Тимирязеву: "Как же де когда изволила быть чревата, то де где она изволила в то время быть? По ... (текст утрачен. - И. К.) в то время была императрица Анна Иоанновна". И оной Тимирязев сказал: "Она де в то время по людям ездила, а в Санкт Питербурхе не была. Да что де это, у нее и батюшка та был! Как де он еще не был женат на императрице Екатерине Алексеевне, то де был превеликой блудник, а когда де женился, то де, хотя к тому з женами на блуд и не дерзал, однако ж де садомскому блуду был повинен; вить де он для того и в Артикуле в десятой главе лехко о блудных делах написал, что де он сам виновен был. А за протчие, хотя малые вины, смерть положил.
Да и императрица де Екатерина Алексеевна - я де все знаю - вить де и она, правда де, хотя и любила своего супруга, однако ж де и другова любила, камергера Монса, которому де за оное при тех случаях и голова отсечена, ея де за это государь очень бил. Да и императрица де Анна Иоанновна любила Бирона и за то его регентом устроила. Смотри де, что монархи делают, как де простому народу не делать чего (а чего имянно, не выговорил). А когда де заарестовали принцессу с ея фамилиею, меня де в ту пору определили к ней для охранения. Обещали де мне неведомо што; в ту же де пору ко мне приезжали Шуваловы и сулили де мне очень много, ан де вот и поныне ничево нет, да и впредь не будет - какой де кураж служить? Боже мой, ежели ж де принцесса с своим сыном по прежнему будет, то де, конечно, я бы был кавалер святого Андрея или, по крайней мере, святого Александра"1.
Пораженный рассказом о жизни "земных богов", сообразительный солдат по приезде в Северную столицу немедленно отправился с доносом, и не в меру осведомленный офицер угодил в Тайную канцелярию, где его любопытную повесть и зафиксировали. Однако интересна она не только анекдотическими подробностями; отношение к придворным "амурам" Тимирязева отражает характерные черты изменения сознания той самой среды, которая была основной опорой трона - но и "делала" дворцовые перевороты в послепетровской России.
Гвардия Петра Великого стала не только элитной воинской частью, но и школой кадров военной и гражданской администрации: гвардейцы формировали новые полки, отправлялись за границу, собирали подати, назначались следователями2. Порой поручик или даже сержант гвардии облекались большими полномочиями, чем губернатор или фельдмаршал, и постепенно привыкали видеть себя вершителями судеб страны. С легкой руки Петра подпись под приговором царевичу Алексею рядом с вельможами поставил прапорщик Преображенского полка Дорофей Ивашкин... Большинство главных действующих лиц "эпохи дворцовых переворотов" - Меншиков, фельдмаршалы В. В. Долгоруков и Б. Х. Миних; братья Д. М. и М. М. Голицыны, А. И. и П. И. Шуваловы, Г. Г. и А. Г. Орловы и даже такие сугубо "штатские" деятели, как дипломаты П. А. Толстой и Н. И. Панин, генерал-прокуроры Н. Ю. Трубецкой и Я. П. Шаховской - служили в гвардейских частях или командовали ими.
В то же время большинство служивых-дворян к концу петровского царствования были мелкими и мельчайшими помещиками: например, в Семеновском полку 27 процентов дворян вообще не имели крепостных, а 50 процентов владели не более чем 1-5 дворами3. Они не слишком сильно отличались от сослуживцев-недворян - детей приказных, канцеляристов, однодворцев, церковников, дворцовых служителей. Так в 1704 году сиротой из бедных новгородских дворян (на четверых братьев - один крепостной!) начинал службу солдат-доброволец Преображенского полка Андрей Ушаков - и за несколько лет превратился в майора гвардии и доверенное лицо царя по производству "розысков". Природное добродушие в сочетании с верностью и отсутствием политических амбиций обеспечили Андрею Ивановичу долгую придворную жизнь. При всех "дворских бурях" он дослужился до графа и полного генерала и бессменно возглавлял Тайную канцелярию в 1731-1746 годах. Но путь наверх требовал особого умения и далеко не всем был по плечу: земляк Ушакова Петр Ханыков начал службу рядовым почти одновременно с ним, но к 1725 году дослужился только до сержанта.
Основная же масса гвардейцев до старости тянула лямку; одни так и умирали "при полку", другие к шестидесяти годам отправлялись в отставку, в деревню, где владели пятью-шестью крестьянскими дворами. Жалованье было основным источником существования. Счастьем было выслужить штаб-офицерский чин и "деревнишку" - при Петре I жаловали с разбором и скупо. Надо было бдительно следить за продвижением на "убылые места", напоминать о выплате задержанного жалованья, о повышении окладов, своевременной выдаче провианта; этот круг интересов отражен в делах и приказах по полкам. Да еще, пожалуй, карты, вино и прочие походно-казарменные развлечения, после которых приходилось лечиться от "старой французской болезни", улаживать ссоры и выплачивать долги.
Но времена менялись. Во время предсмертной болезни Петра в 1725 году от имени гвардии действовали ее высшие командиры (Бутурлин, Ушаков и Меншиков), которые отдали трон своей "полковнице" - жене Петра Екатерине. Гвардейские полки в целом не участвовали в событиях. Однако за поддержку надо было платить. Екатерина I уже делала подарки по 10-15 червонных на именины и крестины гвардейцев, где сама или с дочерью Елизаветой являлась "восприемницей"; лично разбирала их прошения и оказывала помощь. Документы Кабинета говорят и о начавшихся пожалованиях крестьянских "дворов" по челобитным гвардейцев4.
Но, как известно, пряников на всех не хватает - награды доставались явно не всем желающим. Отличившийся при "избрании" Андрей Ушаков стал кавалером ордена Александра Невского и генерал-лейтенантом. А Петр Ханыков, в решающий момент стоявший во дворце на часах, едва смог пробиться в подпоручики. Очередные доносы передавали ворчание гвардейской казармы: "Не х кому нам голову приклонить, а к ней, государыне, ...господа де наши со словцами подойдут, и она их слушает, что ни молвят. Так уж де они, ростакие матери, сожмут у нас рты? Тьфу де, ростакая мать, служба наша не в службу! Как де вон, ростаким матерям, роздала деревни дворов по 30 и болше... а нам что дала помянуть мужа? Не токмо что, и выеденова яйца не дала". Преображенский сержант Петр Курлянов посмел дать оценку - пока еще не императрице, но уже всему придворному миру: "Императора нашего не стало, и все де, разбодена мать, во дворце стало худо"5.
Так, пока еще не слишком заметно, проявляются "преторианские" настроения гвардии: она стала осознавать свою силу в борьбе у трона. Новая придворная коллизия 1730 года привела к тому, что за месяц страна пережила два государственных переворота. На этот раз гвардия уже участвовала в "политике". Высшие офицеры спорили и подписывали проекты будущего государственного устройства, а обер-офицеры пошли защищать от "бояр"-узурпаторов императрицу. 25 февраля 1730 года гвардейские капитаны и поручики поддержали требование о восстановлении самодержавия - и тем решили судьбу знаменитых "кондиций", ограничивавших власть государя. Но теперь гвардия уже потребовала платы за лояльность: все "лейб-гвардии офицеры просили о пожаловании им за службы в награждение деревень".
Всех и пришлось награждать. Обнаруженные нами полковые бумаги показывают, что восстановление самодержавия Анны Иоанновны "стоило" казне примерно по 30 душ на каждого офицера-гвардейца6 - не слишком большая цена за ликвидацию российской "конституции"! Но для многих гвардейцев с 20-30-летним стажем и такая награда оказалась совсем не малой, ведь некоторые за десятки лет службы оставались беспоместными.
Дворцовые перевороты открыли возможность быстрого обогащения и продвижения по службе для особо удачливых. Так, беспоместный майор В. Нейбуш впервые стал владельцем 50 душ, выходец из Пруссии капитан Альбрехт получил богатую "мызу" в Прибалтике и чин генерал-майора, а тот же Ушаков отхватил аж 500 дворов7. А неудачник Ханыков 25 февраля 1730 года вместе с другими буянил во дворце, однако так и остался в царствование Анны всего лишь поручиком.
Для самой гвардии монархический энтузиазм обернулся установлением при Анне Иоанновне жесткой дисциплины и появлением "конкурирующих" новых полков - Измайловского и Конной гвардии. Но она уже прошла неплохую политическую школу. "Переворотная" атмосфера подорвала былое гвардейское единство. Постепенно гвардия становилась опасной и непредсказуемой силой.
После смерти Анны ее фаворит герцог Бирон был назначен регентом, что вызвало в гвардии недовольство. Однако прислушаемся к голосам гвардейцев: там почему-то не слышно патриотического возмущения в адрес иноземцев. Гвардейцев мало интересовали национальность или нравственность Бирона; их возмущало, что "напрасно мимо государева отца и матери (таких же иноземцев - Анны Леопольдовны и принца Антона Ульриха Брауншвейгского. - И. К.) регенту государство отдали". При этом солдаты "бранили нас, офицеров, также и унтер-офицеров, для чего не зачинают, что если им, солдатам, зачать нельзя...".
Заметим: пока еще солдаты думают, что им "нельзя", но они уже готовы действовать, и не случайно. После очередного переворота они получали жалованье "не в зачет"; царские особы устраивали для них приемы, крестили их детей, жаловали им дворянское звание; Анна Иоанновна лично подносила им бокалы с вином, а "злодей" Бирон приказал одевать зимой часовых в шубы. А офицеры уже поняли, что "можно". Засидевшийся в поручиках Петр Ханыков прямо во дворце во время присяги возмущался: "Что де мы (!) зделали, что государева отца и мать оставили... а отдали де все государство какому человеку регенту, что де он за человек?"
Скоро нехитрую науку усвоили и рядовые. В ночь на 9 ноября 1740 года фельдмаршал и подполковник Преображенского полка Миних с караульными солдатами арестовали законного регента империи Эрнста Иоганна Бирона, и казна официально оплатила нарушение только что принесенной присяги. Книги приказов по полкам показывают, что после этого подвига гвардейцы образца 1741 года почувствовали себя в столице хозяевами положения. Солдаты являлись на службу "в немалой нечистоте", "безвестно отлучались" с караулов, играли в карты "на кабаках", бесстрашно "чинили обиды" полицейским и обывателям, устраивали на улицах драки и пальбу, воровали на городских рынках, многократно "впадали" во "французскую болезнь" и не желали от таковой "воздерживаться". Обыденной "продерзостью" стало пьянство; приходилось издавать даже специальные приказы, "чтоб не было пьяных в строю".
Это были, так сказать, еще "рядовые" провинности. А вот семеновский гренадер Иван Коркин попался при продаже краденой посуды из дома самого "великого канцлера" князя А. М. Черкасского, преображенский солдат Иван Дыгин нанес оскорбление камер-юнкеру и офицеру Конной гвардии Левенфельду; другой преображенец, Артемий Фадеев, "в пребезмерном пьянстве" тащил на улицу столовое серебро из дворца, а гренадер Гавриил Наумов вломился в дом французского посла, чтобы подзанять денег8. Из месяца в месяц повторявшиеся приказы без особой надежды на успех предписывали офицерам следить, чтобы их подчиненные "в квартирах своих стояли смирно и никаких своевольств и обид не чинили".
Результат не заставил себя ждать. В ноябре 1741 года рота преображенских гренадеров привела Елизавету Петровну к власти уже без всякого участия вельмож и офицеров и впервые свергла при этом законного императора - младенца Ивана III Антоновича. Дерзкое предприятие стало кульминацией российского "переворотства": казарма почувствовала себя хозяйкой империи.
Лихая атмосфера 1741 года кружила головы многим военным: 19-летний сержант Невского полка Алексей Ярославцев, возвращаясь с приятелем и дамой легкого поведения из винного погреба, не счел нужным в центре Петербурга уступить дорогу поезду самой Елизаветы. "И бранили тех ездовых и кто из генералов и из придворных ехали, матерно, и о той их брани изволила услышать ее императорское величество", - хвастался сержант приятелям и на их увещания отвечал: "И сама де государыня такой же человек, как и я, только де тем преимущество имеет, что царствует..."9
Как характерно на этом фоне выглядят откровения Тимирязева. Карьера не задалась (за 20 лет службы - только капитан-поручик), но ведь можно было еще попытаться ее "устроить". Да чем же он хуже Бирона или Разумовского, про которых "все знает"? Кстати, донос не очень-то и смутил офицера - капитан был уверен, что его сослуживцы "могут об оном то же сказать, понеже они, обер-офицеры, завсегда бывают во дворце и о том обо всем сами известны". Службу по охране свергнутой правительницы Анны Леопольдовны не оценили, хотя и обещали. Но знакомство с "принцессой" могло пригодиться: ведь ее можно вернуть на трон - а там будут и награды, и "кавалерия"... Тут он молодому рассказал не все: следствие выяснило (со слов ревнивой жены Тимирязева), что подкараульная принцесса "к любви и воли его очень была склонна".
Но не судьба была капитан-поручику устроить карьеру - и поделом! Пока он рассуждал и вел "непристойные речи", молодой и шустрый солдат уже сообразил, как поймать удачу, - и действовал: первым донес. В итоге знающему Тимирязеву выпали кнут и заточение в Верхнеколымском зимовье, откуда он жаловался на "мучительные поступки" охраны еще в 1755 году.
Но дело не только в неумеренных амбициях офицера-гвардейца. После Петровских реформ в глазах нового поколения отношения с недосягаемой прежде царской властью представали теперь в виде закрученного, но вполне реального романа. А там - как в литературе той поры: галантные шляхтичи делают головокружительную карьеру, обретают богатство; перед ними распахнут весь мир, от "Гишпании" до Египта. Герой "Гистории о некоем шляхетском сыне" в "горячности своего сердца" смеет претендовать на любовь высокородной принцессы, "понеже изредкая красота ваша меня подобно магнит железо влечет", и в дерзости этой теперь нет недостижимого: "Как к ней пришел и влез с улицы во окно и легли спать на одной постеле..." В "эпоху дворцовых переворотов" этот литературный образ стал самой настоящей реальностью. Ведь теперь именно от личных усилий таких кавалеров зависело получение чинов или "деревень", не связанное, как прежде, с "породой", местническим счетом, унаследованными от отца и деда "чином" и "окладом". Ломка признанных норм и обычаев, таким образом, оборачивалась десакрализацией власти и самой фигуры государя. Такой была неизбежная цена петровской "революции".
Да и "раскованное" поведение двора Петра и его преемников давало для этого основания. Теперь даже далекие от дворца люди с поразительным знанием дела могли обсуждать интимную жизнь своей государыни, как, например, поручик Ростовского полка Афанасий Кучин, не побоявшийся в 1747 году заявить всемогущему А. И. Ушакову: "Ее императорское величество изволит находиться в прелюбодеянии с его высокографским сиятельством Алексеем Григорьевичем Разумовским; и бутто он на естество надевает пузырь и тем де ее императорское величество изволит довольствовать", - кажется, впервые указав на появившуюся при дворе новинку в области противозачаточных средств10.
А рядовой лейб-кампанец Игнатий Меренков по-дружески завидовал своему приятелю гренадеру Петру Лахову, который "с ея императорским величеством живет блудно", - а он-то чем хуже?11 За "свою сестру блядь" держала Елизавету посадская женка Арина Леонтьева из сибирского Кузнецка и другие посадские женки не слишком строгих нравов12. Дела Тайной канцелярии показывают широкую осведомленность подданных о поведении императрицы, про которую "с самой сущей простоты" сложили развеселую песню со словами:
- Государыню холоп
- Подымя ногу гребет13.
Даже какие-то "польские мужики" на границе могли себе позволить пожелать: "Кабы де ваша государыня была здесь, так бы де мы готовы с нею спать", - за что получили от российских солдат "в рожу"14.
Сильные мира сего, оказывается, ведут себя, как и все остальные; значит, остальные ничуть не хуже их. В этой "мыльной опере" вполне можно было ухватить свою фортуну, которая, правда, почему-то чаще улыбалась недостойным. Кажется, никто не вызывал такой лютой ненависти, как добродушный сибарит и, в общем, далеко не худший на "посту" фаворита Алексей Разумовский. Мнение общества выразил в подпитии "унтер-экипажмейстер" Александр Ляпунов: "Всемилостивейшая де государыня живет с Алексеем Григорьевичем Разумовским; она де блядь и российской престол приняла и клялася пред богом, чтоб ей поступать в правде. А ныне де возлюбила дьячков и жаловала де их в лейб-компанию в порутчики и в капитаны, а нас де дворян не возлюбила и с нами де совету не предложила. И Алексея де Григорьевича надлежит повесить, а государыню в ссылку сослать"15. Чего только не приписывали незнатному фавориту завистливые глаза и языки: и планы "утратить" наследника, и волшебство его матери ("ведьма кривая, обворожила всемилостивейшую государыню"); выдумывали даже, что у самой благодетельницы он велел "подпилить столбы" в спальне, чтоб ее "задавить"16.
Экспонаты выставки "Наследие Петра Великого и дворцовые перевороты в Российской империи"Но почему бы и нет? В том же 1742 году придворный камер-лакей Александр Турчанинов собрался вернуть на престол Анну Леопольдовну и ее сына, а на вопрос, что делать с императрицей, прямо пояснил: "Где увидит - заколет". В 1772-м капрал-преображенец Матвей Оловянников не видел ничего невозможного в том, чтобы уничтожить наследника, тут же обвинить в этом императрицу для оправдания ее убийства, а затем самому занять трон: "А что же хотя и меня!" Своих друзей, из которых не все "умели грамоте", лихой капрал уже мысленно производил в генерал-прокуроры и фельдмаршалы17. Отнюдь не сентиментальная Екатерина II не могла сдержать удивление: "Я прочла все сии бумаги и удивляюсь, что такие молодыя ребятки стали в такия беспутныя дела; Селехов старшей и таму 22 года..."; остальным же участникам было по 17-18 лет. Едва ли самодержице приходило в голову, что безумная дерзость молодых гвардейцев была побочным результатом ее же собственной инициативы 28 июня 1762 года с последующим убийством мужа-"урода".
Крамольными мыслями отличались не только просвещенные головы; в ту эпоху они уже стали посещать и лиц "подлого звания" - и здесь вступали в неразрешимый конфликт с традиционной культурой и представлениями о власти, как у армейского солдатика Василия Трескина из гарнизона крепости св. Анны. Майской ночью 1756 года на казарменных нарах неведомо с чего "пришла ему, Трескину, мысль одному и рассуждал сам с собой один: что де вить невеликое дело государыню уязвить; и ежели он, Трескин, когда будет в Москве или в Санкт Питербурхе и улучит время где видеть милостивую государыню, то б ее, государыню, заколоть шпагою. И думаючи де оное, в то ж самое время пришел он от того в страх и, желая по самое чистой своей совести пред Богом и пред ея императорским величеством принесть в том добровольную повинную". Бедняга сам на себя донес "по первому пункту", был пытан, этапирован в Петербург и по дороге в Москву покончил с собой18.
Ценой больших усилий Екатерине ІІ удалось переломить "преторианскую" тенденцию. При ином развитии событий гвардия могла бы, пожалуй, превратиться в привилегированную касту, противницу всяких нововведений, - как это случилось, например, с турецким янычарским корпусом. Да и инициаторы заговоров теперь уже стремились не допускать подобного поворота дел и вовлекать "солдатство" в действие лишь на последнем этапе. При подготовке переворота 1762 года его участники-офицеры использовали солдат сугубо выборочно, а смена власти в 1801-м была уже делом исключительно придворного круга и высшего гвардейского офицерства.
- 1. РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. №998. Л. 12-13.
- 2. См.: Смирнов Ю. Н. Русская гвардия в ХѴІІI в. Куйбышев. 1989. С. 45; Гордин Я. А. Власть и гвардия//Знание - сила. 1991. №11-12.
- 3. См.: Смирнов Ю. Н. Указ. соч. С. 26; Он же. Особенности социального состава и комплектования русской гвардии в первой половине XVIII в.//Классы и сословия России в период абсолютизма. Куйбышев. 1989. С. 89.
- 4. См.: Дирин П. П. История лейб-гвардии Семеновского полка. СПб. 1883. Т. 1. С. 185; Опись высочайшим указам и повелениям, хранящимся в Санкт-Петербургском Сенатском архиве. СПб. 1875. Т. 2. С. 6-7, 9. Ср.: РГВИА. Ф. 2584. Оп. 1. №53. Л. 304-304 об.; РГАДА. Ф. 9. Оп. 5. №33. Л. 90, 106-108.
- 5. РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. №5. Ч. 1. Л. 310 об. - 311, 317, 320 об.
- 6. Там же. Ф. 20. Оп. 1. №61. Л. 15-26, 40-44, 119-120.
- 7. Там же. Ф. 1239. Оп. 3. Ч. 65. №30693. Л. 98-100.
- 8. Там же. №98. Л. 42; №214. Л. 7; №62. Ч. 1. Л. 44; №63. Ч. 1. Л. 158 об.
- 9. Там же. Ф. 7. Оп. 1. №956. Л. 4.
- 10. Там же. Ф. 7. Оп. 1. №860. Л. 107. За излишнюю осведомленность в столь деликатном вопросе поручик был сослан по распоряжению императрицы "под крепкий караул" в Иверский монастырь, где продолжал сидеть и при Екатерине ІІ.
- 11. Там же. №1179. Л. 5 об.
- 12. Там же. No 1408. Ч. 11. Л. 52.
- 13. Там же. №1650. Л. 4.
- 14. Там же. №1408. Ч. 11. Л. 8.
- 15. Там же. №1401. Л. 1. Об отношении к фавору Разумовского см. также: Анисимов Е.В. Елизавета Петровна. М. 1999. С. 195-197.
- 16. РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. №1209. Л. 5 об.; №1349. Л. 4 об. - 5, 11 06.; №1350. Л. 4.
- 17. Там же. Ф. 6. Оп. 1. №411. Л. 7, 22, 124, 126, 220-221.
- 18. Там же. Ф. 7. Оп. 1. №1768. Л. 3 об. - 4.