Расстрел производился в присутствии наличного состава штаба 34-й армии в количестве 23 человек. Материалы в основном касались судьбы изъятых у Гончарова перед расстрелом предметов (личного оружия, документов, наград, в том числе двух орденов Красного Знамени).
Ю. Рубцов в своей книге о Мехлисе писал, ссылаясь на одного из очевидцев: "По приказу Мехлиса работники штаба 34-й армии были выстроены в одну шеренгу. Уполномоченный Ставки быстрым, нервным шагом прошел вдоль строя. Остановившись перед начальником артиллерии, выкрикнул: "Где пушки?" Гончаров неопределенно махнул рукой в направлении, где были окружены наши части. "Где, я вас спрашиваю?" - вновь выкрикнул Мехлис и, сделав небольшую паузу, начал стандартную фразу: "В соответствии с приказом наркома обороны СССР №270..." Для исполнения "приговора" он вызвал правофлангового - рослого майора. Тот, рискуя, но не в силах преодолеть душевного волнения, отказался. Пришлось вызывать отделение солдат..."
12 сентября, на следующий день после расстрела, Мехлис лично составил или попросту сфальсифицировал приказ №057, который, в частности, гласил: "За проявленную трусость и личный уход с поля боя в тыл, за нарушение воинской дисциплины, выразившееся в прямом невыполнении приказа фронта, за непринятие мер для спасения материальной части артиллерии, за потерю воинского облика и двухдневное пьянство в период боев армии генерал-майора артиллерии Гончарова, на основании приказа Ставки ВГК №270, расстрелять публично перед строем командиров штаба 34-й армии"1. При этом никаких доказательств, свидетельствующих о "потере воинского облика" и "двухдневном пьянстве", инкриминированных Гончарову, в приказе не приводилось...
По данным Рубцова, Гончаров и его непосредственный начальник, командир 34-й армии К. М. Качанов, были посмертно реабилитированы. Но в деле Гончарова никаких сведений об этом нет. Материалы по делу Качанова, полученные в архиве Главной военной прокуратуры (ГВП), дополнили информацию о гибели Гончарова.
В 1956 году к Н. С. Хрущеву с заявлением о реабилитации мужа обратилась жена командарма Ф. А. Качанова. Ей лишь в 1945 году через военкомат удалось узнать о том, что муж в начале войны был приговорен к расстрелу. Было установлено, что 27 сентября 1941 года военным трибуналом Северо-Западного фронта Качанов Кузьма Максимович, "служивший в Советской армии со дня ее организации", признан виновным по ст. ст. 193-2, п. "г", 193-20, п. "б" и 193-22 УК РСФСР, лишен воинского звания "генерал-майор" и приговорен к расстрелу. Приговор был утвержден Мехлисом 28 сентября и 29 сентября приведен в исполнение. Суд признал Качанова виновным в неисполнении полученного им 8 сентября приказа Военного совета фронта, вопреки которому он самовольно снял с оборонительного рубежа три дивизии, что дало противнику возможность прорваться в тыл армии. Эти действия, согласно приговору, "привели к дезорганизации армии, личный состав которой бросил материальную часть артиллерии...", которая была захвачена противником. По изложенным причинам войска армии к 11 сентября 1941 года "оказались небоеспособными".
Для решения вопроса об обоснованности этого обвинения в октябре 1956 года ГВП привлекла специалистов Генерального штаба. Было установлено, что обстановка в полосе обороны 34-й армии резко ухудшалась, поскольку еще 9 сентября войска 34-й армии были окружены и вынуждены действовать в отрыве от соседей. Директива же Военного совета исходила из оперативной обстановки на 8 сентября, и выполнить ее Качанов объективно не имел возможности.
Принятое им как командующим армией (при отсутствии связи со штабом фронта и в условиях ведения боя при угрозе окружения) решение на перегруппировку сил с целью стабилизации войск в обороне и разгрома вклинившейся группировки противника соответствовало обстановке. Таким образом, обвинение Качанова в неисполнении приказа и оставлении поля боя являлось необоснованным. Завладение же немцами вооружением (в том числе артиллерией) 34-й армии явилось следствием общей неблагоприятно сложившейся для наших войск боевой обстановки, а не "оставления их противнику", как вменялось в вину Качанову.
1 февраля 1957 года был подготовлен проект протеста за подписью главного военного прокурора А. Г. Горного в Военную коллегию Верховного суда СССР с предложением: приговор военного трибунала СВП в отношении Качанова отменить и дело прекратить "за отсутствием в действиях, приписываемых обвиняемому, состава преступления" (так в документе. - А. Ч.).
Но вопрос не был согласован с командованием, и собственной позиции ГВП для реабилитации опального генерала было явно недостаточно. 5 августа 1957 года представитель ГВП "доложил дело Качанова"... одному из участников описываемых событий, к тому времени уже Маршалу Советского Союза Мерецкову. Последний, "лично ознакомившись с некоторыми материалами дела, заявил, что командующий 34-й армией Качанов в сложной обстановке 1941 года, не имея опыта командования крупными воинскими соединениями, не справился с возложенной на него задачей, растерялся, упустил руководство и в результате потерял управление армией и потерпел поражение".
Заметим, что слова "не имея опыта командования крупными воинскими соединениями" могли быть отнесены к значительной части советских военачальников 1941 года - их более опытные предшественники были физически уничтожены. Это обстоятельство никак не могло быть поставлено в вину Качанову.
Мерецков признал, что "34-я армия сыграла положительную роль в общем плане задержки немецких войск, стремившихся выйти на Бологое с тем, чтобы форсированным маршем развивать наступление на Москву и Ленинград... Предание же генерала Качанова суду ВТ объясняется весьма сложной боевой обстановкой, в которой малейшее отступление от данных для боя указаний, а такие отступления генерал Качанов допустил, грозило серьезнейшими последствиями не только в масштабах фронта, но даже в масштабах оперативного направления".
Вряд ли расстрел Гончарова, о чем Мерецков и не вспомнил, и "предание суду" Качанова (с заведомо тем же исходом) могли упростить боевую обстановку или способствовать успеху на оперативном направлении. Скорее напротив, уничтожение двух генералов, один из которых - Качанов - в 1938-1939 годах был главным военным советником в Испании, а второй был отмечен двумя орденами Красного Знамени, вряд ли могло улучшить положение с кадрами высшего офицерского состава. К тому же оба они уже приобрели первый опыт боев в этой войне...
Мерецков все же "не возражал" против постановки вопроса о пересмотре дела. Однако и этого оказалось недостаточно. 14 сентября 1957 года врио главного военного прокурора В. Жабин направил письмо заместителю министра обороны СССР Маршалу Советского Союза И. С. Коневу, последний абзац которого гласил: "Учитывая, что Качанов предавался суду по указанию представителей Ставки Верховного Главнокомандования, прошу Вашего согласия на реабилитацию Качанова" (подчеркнуто мной. - А. Ч.). Не в этом ли действительная причина, объясняющая как факт осуждения Качанова "без вины", так и дли тельные согласования при его реабилитации?
Конев наложил положительную резолюцию, и по протесту главного военного прокурора определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 19 декабря 1957 года приговор в отношении Качанова был отменен и дело прекращено за отсутствием состава преступления.
В материалах по делу Качанова оказалась и разгадка вопроса о "реабилитации" Гончарова - копия приказа министра обороны № от "_" сентября 1957 г. (без номера и даты) за подписью Конева. В связи с жалобой сына Гончарова была проведена проверка "правильности его расстрела". Установлено, что никаких материалов, подтверждающих вину Гончарова, не имеется, следствие не проводилось, объяснения генерала о причинах тяжелого положения, в котором оказалась артиллерия армии, проверены не были. Архивными оперативными материалами, имевшимися в Генеральном штабе, вина Гончарова "за неудачи войск 34 армии" также не подтверждалась. В приказе делался вывод: "решение о его (Гончарова. - А. Ч.) расстреле без суда и следствия надо считать необоснованным, принятым без учета всех обстоятельств, в которых действовали войска 34-й армии в сентябре 1941 года"...
Считать расстрел генерал-майора артиллерии Гончарова Василия Сафроновича необоснованным. Гончарова посмертно реабилитировать".
В приказе дипломатично отмечено, что генерал расстрелян по "устному распоряжению вышестоящего начальника". Не отражено и то существенное обстоятельство, что расстрел этот носил публичный и демонстративный характер. Следовательно, решение о реабилитации тоже должно быть публичным. Ведь "реабилитировать" означает "восстановить прежнюю хорошую репутацию"2. Вопрос об ответственности "вышестоящего начальника" в приказе также обойден молчанием. И неспроста - Мехлис умер 13 февраля 1953 года и никакой ответственности, естественно, нести уже не мог.
Но вместе с Мехлисом на Северо-Западный фронт в сентябре 1941 года прибыли заместитель Председателя Совнаркома СССР Н. А. Булганин и генерал армии Мерецков. Как докладывал лейтенант госбезопасности Канер начальнику особого отдела (ОО) НКВД Северо-Западного фронта Бочкову (он же - прокурор СССР), 12 сентября 1941 г. "в 01 ч." он, Канер, "был вызван к заместителю председателя СНК СССР тов. Булганину и заместителю наркома обороны тов. Мехлису, от которых получил приказание взять под стражу и доставить в Валдай для дальнейшего этапирования в Москву - к тов. Абакумову - б. командующего 34 армией генерал-майора Качанова Кузьму Максимовича, арестованного по решению тт. Мехлиса и Булганина, как оставившего армию и покинувшего самовольно поле боя".
Таким образом, Булганин во всей этой истории играл явно не последнюю роль. И хотя, как справедливо отмечает Рубцов, "ключевой фигурой... следует считать именно Мехлиса, поскольку Булганин досрочно вернулся в Москву, а Мерецков, для которого эта поездка была первой после освобождения из заключения, уже 17 сентября получил назначение на Волховский фронт", необходимо учитывать, что Булганин до 1958 года занимал пост Председателя Совета министров СССР. И сколько-нибудь серьезное расследование дела расстрелянных генералов не могло быть проведено, не затронув "тов. Булганина". Дело даже не в конкретных личностях - при реабилитации речь неизбежно должна была зайти об общей практике советской партийно-государственной системы в подобных случаях. Высшему руководству для объяснения причин катастрофы первых месяцев войны необходимы были жертвы из числа ее же (системы) защитников и приверженцев. Д. Г. Павлов, В. Е. Климовских, А. Т. Григорьев, А. А. Коробков, С. И. Оборин, В. Я. Качалов, П. Г. Понеделин, Н. К. Кириллов... Примеры трех последних военачальников приводились в описательной части приказа Ставки ВГК №270 от 16 августа 1941 года - того самого, на который, в свою очередь, ссылался Мехлис в своем приказе №057 о расстреле начальника артиллерии 34-й армии.
Гончаров и Качанов стали лишь новыми звеньями в этой цепи. По счастливой случайности удалось избежать подобной участи и будущему маршалу Мерецкову. Несмотря на то что в приведенной ранее "справке" из дела Гончарова за подписью зам. начальника 1 отделения ОО НКВД СЗФ сказано, что расстрелян он по решению "т. т. Мехлиса и Мерецкова", не вызывает сомнения, кто являлся инициатором и главным "вдохновителем" расстрела. Не случайно в приказе о реабилитации Гончарова "вышестоящий начальник", отдавший "устное распоряжение" о расстреле, назван в единственном числе. В книге П. Я. Егорова "Маршал Мерецков" сказано: "На второй день войны он (Мерецков. - А. Ч.) срочно был вызван в Москву. По прибытии ему стало известно, что Совет Народных Комиссаров и Центральный Комитет партии приняли решение о создании Ставки Главного Командования Вооруженных Сил СССР. При Ставке создавалась группа постоянных советников из числа наиболее известных военных и государственных деятелей. В ее состав включался и генерал армии К. А. Мерецков.
В первых числах сентября 1941 года К. А. Мерецков в качестве представителя Ставки Верховного Главнокомандования вылетел на Северо-Западный фронт, где складывалась весьма неблагоприятная обстановка..."3 Очевидно, это все, что можно было написать в 1974 году о жизни маршала в период с 23 июня до "начала сентября" 1941 года.
На самом деле, несмотря на начало войны и тяжелейшие потери офицерских кадров, в НКВД продолжали сочинять миф о "военно-фашистском заговоре", втягивая в его сюжет все новых действующих лиц. Одним из новых "врагов народа" по сценарию чекистов должен был стать заместитель наркома обороны генерал армии Кирилл Афанасьевич Мерецков, арестованный 23 июня 1941 года по подозрению в совершении преступлений, предусмотренных "ст. ст. 19-58 п. 8, 58 п.п. 1-б, 7 и 11 УК РСФСР" (в редакции 1926 года).
В качестве причины ареста в постановлении от 5 июля 1941 года фигурировал факт "преступной связи" Мерецкова с якобы завербовавшим его в антисоветский военный заговор бывшим командующим Белорусским военным округом И. П. Уборевичем, расстрелянным в 1937 году. Авторы постановления ссылались на материалы допросов 1937-1938 годов, а также на показания бывшего помощника начальника Генерального штаба Красной армии Я. В. Смушкевича от 21 июня 1941 года о якобы имевшейся "связи по заговору" между Штерном и Мерецковым.
28 июля 1941 года был издан приказ №0250 наркома обороны об осуждении Верховным судом СССР 22 июля генерала армии Д. Г. Павлова, генерал-майоров В. Е. Климовских, А. Т. Григорьева и А. А. Коробкова. И хотя бывший командующий Западным фронтом Павлов был осужден, как следовало из приказа, за якобы проявленные "трусость, бездействие власти, отсутствие распорядительности, развал управления войсками, сдачу оружия и складов противнику, самовольное оставление боевых позиций частями Западного фронта", что дало "врагу возможность прорвать фронт", первоначально, согласно обвинительному заключению, ему были инкриминированы статьи 58-1 "б" и 58-11 УК РСФСР. В частности, его обвиняли в том, что, "являясь участником антисоветского военного заговора, еще в 1936 году, находясь в Испании, предавал интересы республиканцев. Командуя Западным Особым военным округом, бездействовал... Павлов признал себя виновным в том, что в заговорщических целях не готовил к военным действиям вверенный ему командный состав, ослабляя мобилизационную готовность войск округа, и из жажды мести за разгром заговора открыл фронт врагу"4.
Согласно обвинительному заключению, "как участник заговора Павлов уличается" показаниями пяти свидетелей, одним из которых назван Мерецков. В суде Павлов отказался от "признательных" показаний о своем участии в антисоветском военном заговоре, пояснив, что дал их, будучи в невменяемом состоянии. Вместе с тем в ходе судебного следствия он фактически подтвердил данные им ранее показания о том, что Мерецков "в неоднократных беседах" с ним "систематически высказывал свои пораженческие настроения, доказывал неизбежность поражения Красной армии в предстоящей войне с немцами. С момента начала военных действий Германии на Западе Мерецков говорил, что сейчас немцам не до нас, но в случае нападения их на Советский Союз и победы германской армии хуже нам от этого не будет"5. В итоге Павлов был осужден не за измену Родине, а по статьям 193-17 "б" и 193-20 "б" УК РСФСР, то есть не за контрреволюционные, а за воинские преступления.
Из "уличаемого" Павлов превратился в "уличителя" Мерецкова. 18 августа 1941 года заместитель наркома внутренних дел СССР комиссар госбезопасности 3 ранга Б. 3. Кобулов утвердил постановление о продлении срока следствия по делу Мерецкова до 23 сентября. Из этого документа видно, что по обвинению в принадлежности к антисоветской военно-заговорщической организации и сотрудничестве с германской разведкой Мерецков "виновным себя признал" и "изобличается" показаниями ряда заговорщиков, в связи с чем необходимо продолжить с ним следственные действия для выяснения его "антисоветско-шпионских" связей. Словом, все говорило о том, что Кирилла Афанасьевича ожидала скорая незавидная участь, постигшая к тому времени многих его сослуживцев.
Однако 6 сентября 1941 года он был... освобожден на основании указаний директивных органов по соображениям особого порядка". Какие таинственные силы ниспослали "директивным органам" эти соображения "особого порядка", что явилось тому причиной - загадка, решить которую, вероятно, еще предстоит историкам. Но факт остается фактом - Мерецков был освобожден. Более того, уже через несколько дней он оказался в роли представителя Ставки в составе уже знакомой читателю комиссии на Северо-Западном фронте. Нужно ли говорить, что события предыдущих месяцев вряд ли могли убедить его в прочности собственного положения.
Для принятия же решения о немедленном расстреле без суда и следствия перед строем офицеров начальника артиллерии 34-й армии генерала Гончарова была, как представляется, необходима твердая уверенность в своей безнаказанности. Едва ли Мерецков мог обладать такой уверенностью. Более вероятно, что, прибыв в 34-ю армию как представитель Ставки, он присутствовал там как один из "зрителей", на которых был рассчитан эффект "зрелища".
Нашлись и более явные свидетельства роли Мехлиса в этом деле. В 1963 году полковник запаса Б. И. Горчинский обратился в редакцию газеты "Красная Звезда" с просьбой о посмертной реабилитации "двух наших советских генералов". Речь шла о Гончарове и Качанове, о реабилитации которых автору письма, их бывшему сослуживцу, известно не было. Горчинский сообщил: "В день выхода командующего (Качанова. - А. Ч.) из окружения на новый КП 34А прибыли три легковые машины. В них оказались Мехлис - представитель Ставки, с ним 1 генерал (вероятно, Мерецков. - А. Ч.) и несколько полковников - новое командование 34А и охрана Мехлиса.
Мехлис немедленно вызвал к себе начальника артиллерии, который уже оказался в штабе 34А и спросил его: "Где твоя артиллерия?" И когда начальник артиллерии ответил: "Артиллерия 34А почти вся уничтожена авиацией противника", Мехлис приказал построить весь наличный офицерский состав штаба и без всякого суда и следствия перед строем расстрелял генерала - командующего артиллерией 34А".
Именно так, не тратя времени на нудные формальности, с максимальным обеспечением наглядности, почти граничащей с театральностью, любил разбираться Лев Захарович с провинившимися, на его просвещенный взгляд, начальниками. Эти его качества ярко проявились задолго до описываемых событий. Например, на финской войне. 11 января 1940 года в 7 часов 35 минут вместе с В. И. Чуйковым он докладывал начальнику Генерального штаба о только предстоящем разбирательстве в отношении командования разбитой противником 44-й стрелковой дивизии: "...суд над Виноградовым, Волковым и Пахоменко будет проведен 11.01 в присутствии личного состава всех частей дивизии. Приговор будет приведен в исполнение на месте немедленно" (курсив мой. - А. Ч.).
А в 21 час 41 минуту того же дня - новый доклад: "Суд над бывшим командиром 44 СД Виноградовым, начальником штаба Волковым и начальником политотдела Пахоменко состоялся 11.01... под открытым небом... Суд тянулся пятьдесят минут. Приговор к расстрелу был приведен в исполнение немедленно публично взводом красноармейцев... Выявление всех предателей и трусов продолжается..."
Мог ли приговор быть иным, если непосредственно перед судом Москве было обещано, что в исполнение он "будет приведен ... на месте немедленно"? Когда же Главный военный прокурор запретил проведение подобных "судов", Мехлис телеграфировал: "Вы запрещаете прокурору 9-й армии судить ряд лиц в порядке, примененном в отношении Виноградова и его банды. Мы провели здесь суд над Чайковским и комиссаром погранполка Черевко в том же порядке, который дал замечательный эффект. Сейчас проводим несколько процессов над рядовыми, и притом все публично... Отмените вашу директиву, которая ни чего, кроме вреда, не принесет. Мы не допускаем массовых репрессий, но добьемся проведения эффективных процессов. Мехлис"6.
В 1938 году, возвращаясь с Дальнего Востока в Москву, Мехлис прямо в поезде принял в Улан-Удэ секретаря обкома ВКП(б) Игнатьева и наркома внутренних дел Бурят-Монгольской АССР Ткачева, явившихся к нему с "челобитной", поскольку "лимиты по приказу НКВД 00447 они израсходовали, а в тюрьме находятся свыше 2000 арестованных, сроки содержания которых давно истекли". Лев Захарович по прибытии в Москву 27 октября 1938 года поддержал перед Сталиным и Ежовым "просьбу местных руководителей" о выделении им дополнительного лимита на... 2500 человек для рассмотрения дел тройкой7.
Приведенные примеры дают вполне достаточное представление об умении этого государственного чиновника "назначить" виновных за чужие промахи, определив им в качестве меры наказания расстрел, о нетерпимости ко всяким "формальностями к суду, стремлении "публично" уничтожить любого (определенного им самим) "предателя и труса". В сентябре 1941 года жертвами Мехлиса оказались генералы Гончаров и Качанов.
Нельзя не упомянуть и о приказе Ставки ВГК от 16 августа 1941 года №270, послужившем правовым основанием для решения о расстреле Гончарова. Он был издан в связи с фактами проявления "трусости", "паники", "отсутствия настойчивости и воли к победе" со стороны командующих 28-й и 12-й армиями генерал-лейтенантов В. Я. Качалова и П. Г. Понеделина, а также командира 13-го стрелкового корпуса генерал-майора Н. К. Кириллова.
В действительности Понеделин и Кириллов, сделав все возможное для вывода войск из окружения, но попавшие в плен, "виновны были лишь в том, что "не нашли силы воли покончить с собой"8. Качалов же и вовсе погиб 4 августа 1941 года в районе деревни Старинка под Смоленском от огня немецкой артиллерии вместе с экипажем танка, в котором находился, где и был похоронен местными жителями в братской могиле со своими подчиненными9.
Основанный на ложных данных, приказ долгие годы формировал в общественном сознании негативное отношение к побывавшим в плену или вышедшим из окружения противника бойцам и командирам. Он был своего рода директивным указанием, выражавшим волю высшего политического и военного руководства во главе со Сталиным, оценки и выводы которого, даже основанные на ложных посылках, принимались к исполнению безоговорочно. Непосредственного отношения ни к 34-й армии, ни к Гончарову приказ №270 не имел. Но в донесении на имя Сталина решение о расстреле Гончарова обосновывалось ссылкой именно на этот документ. Приказ фактически установил новый внесудебный порядок применения расстрела, наделив этим правом вышестоящее воинское командование. О необходимости доказывания вины в приказе ничего сказано не было. И хотя о проведении расстрелов "без суда и следствия" в нем тоже прямо не говорилось, но формулировка "расстреливать на месте" едва ли допускала на практике иное толкование.
Подобные вольности в обращении с человеческой жизнью и законом в период войны, которая, как известно, "все спишет", не могли остаться без последствий. Уже 4 октября 1941 года в связи с участившимися "за последнее время" случаями "незаконных репрессий и грубейшего превышения власти со стороны отдельных командиров и комиссаров по отношению к своим подчиненным" был издан приказ за подписью народного комиссара обороны и начальника Генштаба №0391 о фактах подмены воспитательной работы репрессиями10.
Вот несколько выдержек из него: "Лейтенант... Комиссаров без всяких оснований" застрелил красноармейца Кубицу"; "...полковник Сущенко застрелил мл. сержанта Першикова за то, что он из-за болезни руки медленно слезал с машины"; "командир взвода... лейтенант Микрюков застрелил своего помощника - младшего командира взвода Бабурина якобы за невыполнение приказания"... На эти факты обратили внимание лишь в октябре, а в начале сентября 1941 года начальник Главного политического управления РККА Мехлис лично продемонстрировал офицерам штаба армии, как именно следует понимать слова "расстреливать на месте...".
Поскольку решение о расстреле Гончарова принято было без суда и следствия представителем Ставки Верховного главнокомандования, то есть несудебным органом, без установления каких-либо доказательств его вины, без предъявления ему конкретного обвинения в соответствии с действующим законодательством, очевидно, что он репрессирован незаконно и необоснованно, по политическим мотивам. Поэтому на основании Закона РФ "О реабилитации жертв политических репрессий" от 18 октября 1991 года 15 октября 2002 года Главной военной прокуратурой Василий Сафронович Гончаров признан жертвой политических репрессий и реабилитирован.
- 1. Рубцов Ю. В. Alter ego Сталина. Страницы политической биографии. M. 1999. C. 189, 190.
- 2. Ожегов С. И. Словарь русского языка. М. 1963. С. 663.
- 3. Егоров П. Я. Маршал Мерецков. М. 1974. C. 69-70.
- 4. Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. Сб. документов. Т. 2. М. 2000. К. 1. С. 379.
- 5. Там же. С. 383.
- 6. Тайны и уроки зимней войны. 1939-1940. По документам рассекреченных архивов. СПб. 2000. C. 278, 280, 284.
- 7. Сувениров О. Ф. Трагедия РККА. 1937-1938. M. 1998. C. 231.
- 8. Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. М. 2000. C. 310-312.
- 9. Русский архив: Великая Отечественная: Приказы народного комиссара обороны СССР 22 июня 1941 г. - 1942 r. T. 13 (2-2). M. 1997. С. 391.
- 10. Там же. С. 108-109.