Александр Солженицын: Когда мне было 18 лет и я был первокурсником физмата, пришел мне голову замысел: написать историю российской революции. Я, конечно, не представлял и близко той ноши, которую беру на себя, и того долгого, долгого времени, которого это потребует.
В горизонте молодого советского человека того времени - что значило написать историю российской революции? Конечно, историю Великой Октябрьской социалистической революции. Придется прихватить какую-то второстепенную Февральскую, без нее не обойтись, но главное - Октябрьская...
Коммунистические власти всегда очень ревниво относились к Февральской революции, потому что видели в ней даже больше, чем конкурента. Невозможно было признать, что октябрьский переворот был всего лишь неизбежным эпизодом Февральской революции.
Мне было понятно, конечно, что надо описывать также и Первую мировую войну, главным образом, как я думал, ее военные события. Я только постепенно понял, что в Первую мировую главными событиями для России были не военные, а высочайшее напряжение конфликта между обществом и властью.
Собирая материалы, читая книги, не всегда доступные в Советском Союзе, опрашивая возможных свидетелей, воспоминателей, стал я понимать, что этот конфликт между обществом и властью имеет долгую историю. И мне пришлось в разысканиях своих отступать. Сперва - к революции 1905 года. Оттуда тянулось это напряжение как будто бы... О нет. Оно было еще глубже. Тогда - первые годы двадцатого века? Студенческие волнения. "Союз освобождения", о котором я тогда ничего не слышал, да и мало кто у нас о нем слышал, потому что его тоже затерли... Но и начало века еще явно не давало корней. Пришлось отступать дальше. К концу XIX века, началу царствования Николая II? Нет, еще дальше! И так дотянулось до александровских реформ. Вот уж от них можно было корни Февральской революции действительно проглядеть. И сами эти реформы оказались во многом неожиданными...
Всего я работал над "Красным колесом" 54 года. Из них только последние двадцать непрерывно писал. По мере того как я углублялся в Февральскую революцию, я был сотрясен ее атмосферой, ее значительностью. Это, конечно, крупнейшая революция ХХ века вообще, и наряду с Французской революцией только и можно ее поставить. Но самым, пожалуй, поразительным была атмосфера Февральской революции. В атмосфере обнаружилась бескрайняя эйфория, безграничный восторг, при котором общество потеряло охранительные инстинкты. То есть оно уже не понимало, что вредит самому обществу, что вредит государству. Только восторг освобождения.
Февральская революция 1917 годаКогда я уже далеко продвинулся, когда Февральская революция была написана, у нас началась перестройка. Я уже перед этим волновался. В истории так: факты конкретно, в предметности не повторяются. Но по духу, по атмосфере - еще как повторяются, еще сколько раз! И я боялся, что наступит наконец желанное освобождение от коммунизма, - не повторим ли мы великое заблуждение Февральской революции? Когда общество все потеряло от верхоглядства, от беспечности, от непонимания событий, от непонимания реальностей и веса реальностей. Как предупредить, чтобы этого не было?
Тут, в 1987 году, радиостанция "Голос Америки" предложила мне - сама предложила - сделать укороченную версию Февральской революции, 50 передач по полчаса. То есть, конечно, сжатие невообразимое: 4 тома сжать в такие вот 50 передач! Я сжал в 65. Полгода отдельной работы у меня ушло на то, чтобы снова пройти весь корпус и наощупь отбирать все, что могло бы передать дух Февральской революции.
Но здесь, в СССР, уже не было той жадности к иностранным радиостанциям, которая до этого существовала. Наоборот, весь интерес ушел в митинги, события на Верховном Совете, в телевизор. И хотя полностью передача прошла, почти что она не дошла ни до кого.
Десятью годами позже, уже в России, я сговорился с "Радио России", они повторили все эти передачи в 1997-м. Но в такое время, когда люди с работы едут. Так что снова не получилось.
Так родилась идея сокращенный этот мой вариант - очень тщательно сокращенный: по главам, по абзацам, по фразам, по словам - напечатать книжечкой. Что и было вам предложено.
И я сейчас с большим интересом готов выслушать ваши впечатления и ваши мнения. Пожалуйста.
Насколько вы ощущаете себя в "Красном колесе" историком и насколько - писателем? И как это сочетается?
Александр Солженицын: Я чувствую себя, конечно, и писателем, и историком. Совместить это совсем нелегко. Я не могу пропустить никакого яркого видового или душевного впечатления, и вместе с тем с дотошной подробностью описываю исторические события. Так, чтобы они были доказательны. Чтобы нельзя было сказать: "А он не все факты учел". Может быть (и наверное), я перебрал историческую часть. Наверное, надо было историческую часть дать немножко полегче. Но для меня было целью дать доказательное изложение. Это трудно, все время шла внутренняя борьба.
Александр Исаевич, определенная часть молодых историков благодарна вам за реабилитацию самого понятия исторической правды. Причем исторической правды, строящейся не по законам социально-экономическим, но по моральным и духовным. Доказательств в "Красном колесе", по-моему, как раз мало, но это не свидетельствует о том, что работа построена не исторически - наоборот, сейчас именно так принято писать историю. И тем не менее хотелось бы знать, на какой источниковой базе вы преимущественно строили свою работу?
Александр Солженицын: Дело в том, что доказательность не может держаться в одном месте на одной странице. Она создается общим впечатлением многих действующих лиц, и лишь в этой полифонии зреет истина, как она есть. Я не пропустил ни одного источника, который был мне доступен. В Советском Союзе - то, что печаталось в "Красном архиве", "Красной летописи", в "Былом". В эмиграции - самые разнообразные издания. Когда я приехал на Запад, то, зная, что я работаю над историей революции, мне эмигранты стали слать книги. И когда я начал работать, я понял, что у меня почти все есть. А чего нет - к моим услугам была великолепная американская библиотечная система. Сидя в лесу, я заказывал и получал микрофильмы любых газет ХІХ века, не говоря о ХХ. Любые редкие русские издания, которые в советских условиях и помыслить было нельзя найти. Именно благодаря тому, что я писал это не в советских условиях, а на Западе, я не могу пожаловаться на то, что у меня было мало материала. Кроме того, я воззвал к эмигрантам - еще живым участникам, свидетелям, современникам революции. И мне прислали до трехсот личных воспоминаний, из которых я брал исключительные эпизоды, которых нигде не найдешь, ни в каких пособиях.
В своем сочинении через стиль вы передаете душу персонажа. Читая, например, о Ленине, чувствуешь его характер, его отношение к революции. Читаешь о Столыпине - там уже совершенно другой стиль. Вы сознательно прибегали к этому методу?
Александр Солженицын: Да, конечно. Когда бы я о Ленине ни писал, я сажусь - передо мной Ленин. Чаще всего и портрет его на стене. У меня к нему всегда одни и те же чувства, но я слежу за изменением его ситуации. В зависимости от ситуации Ленин совершенно гениально поворачивается, изворачивается, меняется. Я за этими изменениями слежу, но стиля это не нарушает.
В России зачастую выходило так, что чем большее потрясение производил тот или иной политик, тем меньший след он оставлял, тем менее влиял на последующие события. Не является ли это печальной закономерностью для всего развития русской истории?
Александр Солженицын: Я думаю, ваш вопрос относится не только к русской истории, он более общего характера. Вероятно, здесь надо ввести знаки "плюс" и "минус", различать знаковую характеристику действий. Ленин, например, был гений революции. Умопомрачительно, как он мог, приехав один - даже собственная партия против него, - перевернуть страну! Мало повлиял? Как сказать. Повлиял грандиозно! Определил собой весь XX век. Определил собой страх капитализма перед революционным движением. Определил собой антиколониализм. Колоссальные последствия! Но только для России не положительные. А положительное, как всегда, трудней проводится и трудней удерживается. Чтобы оставить положительный след, нужно действовать эволюционно, а не революционно. Ленин был разрушительным началом. Кто отдает себя созидательному началу, тот не может позволить себе таких бурных приемов, он ограничен в своих тактических возможностях.
Владимир Ильич ЛенинИстоки русской революции в реформах Александра II. А где вы видите конец ее?
Александр Солженицын: Это очень дельный вопрос. Конец революции я вижу в 1930-1931 годах. В разгроме крестьянства и неповторимом изменении страны. Вот то самое крестьянство, которое в 1917-м пошло на грабеж, как бы прошло крупный цикл и само попало под грабеж. Россия была сотрясена и изменена до неузнаваемости. С 30-х годов Россия была новая страна. Еще в 20-х все политические акции не затрагивали глубинных основ, шли по поверхности. Оборвать революцию раньше нельзя.
Как вы считаете, была ли альтернатива Октябрьской революции? Есть такая точка зрения, что рабское общество может породить только рабское общество. Значит, Октябрьская революция закономерна?
Александр Солженицын: Вопрос существенный, хотя и выходящий за рамки обсуждаемой книги. Надо сказать, что масса народа действительно находилась как бы под давлением самодержавия. Но вместе с тем рабство не являлось ведущей и характерной чертой. Не говоря уже о том, что у нас пятая часть крестьянства вообще не знала крепостного права, - и крепостной крестьянский "мир" изумлял английских наблюдателей: говорили, что в лондонском парламенте так рассуждают, как на мировой сходке. В истории нашей было казачество. Оно вовсе не свидетельствует о рабстве. Рабство - упрощенное объяснение.
Конечно, авторитарная власть сковывает самое живое, что есть в народе: возможность самоуправления. И мы, в общем, не избалованы самоуправлением. Александровские реформы имели очень серьезные недостатки. Крестьянин не был выпущен из общины. Крестьян заставляли платить за землю выкупные платежи. Всегда на этой земле, всегда на ней работал - и за нее плати? Богатая, великолепная идея - земство; но из боязни крестьянского самоуправления от земства были отрезаны нижняя и верхняя части. Нижняя - волостное земство, где заседали бы только одни крестьяне. Оставили уездное и губернское, где управляли дворяне. Побоялись дать и Всероссийское земство, которое завершило эту систему самоуправления.
Самоуправления при большевиках - я думаю, можно не убеждать, - не было. И сегодня, в послесоветское пятнадцатилетие, демократия не начиналась. Демократия имеет главным стержнем самоуправление. Самоуправления у нас нет, оно искусственно подавлено, задержано, и снова мы в руках чиновничьей иерархии. Но не надо искать генетические основы, нужно рассуждать социологически. Когда перед общественными силами распахивались возможности, русские себя показывали; когда их сдерживали - результатов не было.
Как известно, П. А. Столыпин не принадлежал ни к какой политической партии и принципиально чуждался всякой идеологии. Является ли подобная аполитичность необходимым условием для современных российских реформаторов?
Александр Солженицын: Я неоднократно говорил, что я против партий вообще. Я считаю партии болезненным явлением, потому что они всегда преследуют свои интересы, интересы своих спонсоров, интересы узкой группы, и хотят навязать их всему народу. Да, по отношению к партиям государственный деятель должен быть совершенно нейтральным. Но он не может быть нейтрален по отношению к народному мироощущению. Я уже сказал о нашем сегодняшнем состоянии. Что значит - самоуправление неразвито, подавлено, задержано, нет пути народной инициативе, народному смыслу? Это значит: страна бездыханна. Государственный деятель должен чувствовать, как Столыпин, что нужно России в целом, что нужно для ее оздоровления.
Материал опубликован в журнале "Родина" №6 2002 года