"Kладезь" источников по теме уже почти исчерпан, поэтому необходимо упорядочить уже предложенные версии. Давно отмечено, что отношение Наполеона к крепостному праву в разных областях Российской империи было различным. На западных землях бывшего Великого княжества Литовского, где подавляющее большинство шляхты встретило его как освободителя и восстановителя Речи Посполитой, и в Курляндии, где немецкое дворянство нейтрально отнеслось к новому режиму, император французов не мог сразу и радикально отменить крепостное рабство - речь об этом могла идти лишь в случае успешного завершения кампании. Поэтому французская администрация однозначно высказывалась здесь за сохранение прежнего социального порядка и в случае необходимости поддерживала его силой оружия. Впрочем, крупных крестьянских волнений в тех областях не произошло.
В исконно же русских губерниях руки Наполеона в этом отношении были развязаны - здесь он мог провозгласить вольность крепостных, чтобы привлечь их на свою сторону в борьбе против российского дворянского государства1. Сама логика военного противоборства подталкивала его на этот шаг; его возможность и даже необходимость сознавались генералами и офицерами Великой армии2.
Между Литвой и коренными русскими землями находилась своеобразная "переходная зона" - Белоруссия. По требованию Наполеона П. Сапега, Л. Радзивилл и Сераковский представили ему информацию об этой стране. Император выяснил, что "Белая Русь даже в польские времена считалась провинцией за характерную испорченность российским соседством", что "шляхта вошла во вкус привилегии угнетения крестьян"3. Наполеону советовали сначала решить здесь аграрный вопрос, улучшив положение крестьян, но сохранив их крепость к земле. Ему представили список "лиц, на которых можно более или менее рассчитывать", с оговоркой, что "один Бог знает тайны людских душ". Все это не вдохновляло; возле Витебска Наполеон воскликнул: "Вижу, что тут уже нет поляков, этот край не польский". Тем не менее он решил трактовать Белоруссию формально как часть Польши, как союзную страну. "В целях императора, - писал интендант Белоруссии А. Д. Пасторе, - было выгодно как можно шире раздвигать пределы Польши; поэтому он сделал вид, что, по его мнению, эта местность еще лежит в ее границах, и слово "завоевание" было заменено словом "освобождение". Император заявил Пасторе: "Обращайтесь с Белоруссией как с союзницей, а не как с завоеванной страной".
Р. Фезензак отмечал, что в Витебске, "столице Белой Руси", "жители встретили нас скорее как завоевателей, чем как освободителей. Но интересы политики императора заставляли насколько возможно отодвинуть границы Польши, и Витебская провинция была объявлена составной частью этого королевства. Для нее были назначены губернатор и интендант, которые получили приказ обращаться с ней как с союзной"4.
5 августа, узнав о восстании крестьян в окрестностях Велижа и Поречья, Евгений Богарне (возможно, по совету служивших в его корпусе поляков Я. Дембиньского и Ф. Барса) писал Наполеону: "Люди благоразумные думают, что это возмущение крестьян может в теперешних обстоятельствах потрясти Россию". Богарне обратил внимание на жестокость крестьянской неволи и на то, что до недавних пор крестьян продавали на рынках. Император ответил незамедлительно. Он просил уточнить, "произошло ли волнение крестьян по ту сторону Велижа в старой Польше, или в старой России. Проверьте этот факт. Если это восстание (revolte) имело место в старой России, его можно считать чрезвычайно благоприятным для нас и мы сумеем извлечь из него пользу... Сообщите мне об этом и дайте знать, какого рода декрет и прокламацию можно было бы выпустить для возбуждения восстания крестьян в России и привлечения их на свою сторону"5.
Польский историк М. Кукель верно заметил, что в этом письме ясно обозначилась точка зрения Наполеона. На территории бывшей Речи Посполитой он хотел удержать порядок; преобразование общественных начал должно было осуществиться там на основе права. Но в собственно России он готов был разжечь крестьянский бунт.
Богарне ответил 8 августа основательным меморандумом, в котором рассказал "о степени важности, которую может иметь для французской армии восстание крестьян". По его словам, волнения крестьян охватили белорусские и русские земли бывшей Речи Посполитой. Это было вызвано тяжелым угнетением, усилившимся после перехода этих земель под власть России. Крестьяне хотели бы знать, что несет им новая власть. Они требуют хотя бы тех прав, которые дала польским крестьянам конституция княжества Варшавского. Они уверяют, что в таком случае "вспыхнет всеобщее восстание даже в России". Жители белорусских городов хотели бы восстановить утерянные при русском правлении привилегии6.
Ф. Сегюр писал, что в Витебске Наполеон "поручил двоим из близких себе людей выведать настроение в народе. Надо было привлечь их свободой и более или менее общим восстанием втянуть их в наше дело. Но действовать приходилось только среди отдельных, почти диких крестьян... Эта попытка послужила только к разоблачению его проекта". Адъютант маршала Бессьера капитан М. де Бодю также писал, что "несчастным крепостным, существам жалким и совершенно забитым", Наполеон "попытался предоставить свободу в прокламации, отпечатанной в Витебске, один экземпляр которой был у нас на руках. Эта прокламация была распространена в нескольких местах, но без успеха; она вызвала только со стороны некоторых из этих варваров небольшое число зверских выступлений, способных вызвать стыд у человека, который предпринял эту попытку революционной пропаганды; это была плохая акция безо всякой пользы для того, кто оказался в этом виноват"7.
Похоже, антикрепостническая пропаганда действительно имела место в Белоруссии. Так, в Полоцком уезде среди "возмутителей" крестьян был шляхтич Игнатовский, служивший во французской армии, который объявил вольность крестьянам нескольких помещиков. В Городоцком и Невельском поветах Витебской же губернии крестьяне вышли из повиновения "по внушениям неприятельскими войсками необузданной вольности и независимости"8. В южных поветах Могилевской губернии "неприятель везде, где ни бывает, объявляет крестьянам вольность и свободу от помещиков"; "неприятель в здешних местах объявил всей черни вольность и независимость от помещиков"9. Фезензак писал, что во время пребывания в Витебске "новый вид беспорядка обращает на себя внимание Наполеона. Окрестные крестьяне, внимая разговорам свободе и независимости, возомнили, что им позволено взбунтоваться против своих господ, и предавались необузданной вольности. Знать Витебска направилась жаловаться императору, который предписал суровые меры, чтобы возвратить их к исполнению своего долга. Было важно остановить это движение, которое могло перерасти в гражданскую войну. Были высланы мобильные колонны; были внушены несколько примеров, и порядок вскоре был восстановлен"10.
Итак, решив трактовать Белоруссию как часть восстанавливаемой Речи Посполитой, император не мог здесь, как и в Литве, немедленно разрешить крестьянский вопрос. Поэтому генерал-губернатор провинции А. Ф. Шарпантье высылал воинские команды на подавление бунтов. Сменивший его на этом посту генерал Ф. Пуже вспоминал, что в октябре "крестьяне восстали против своего помещика, который настойчиво просил помощи для возвращения их к обязанностям, потому что, говорил он, если этот пример распространится, в стране тотчас наступит голод. Я считал необходимым потушить огонь, который мог распространиться, во-первых, потому, что я не имел задания поднимать в стране восстание, во-вторых, потому, что восстания могли нам повредить"11.
В коренной России Великую армию ожидало иное отношение. Еще до вступления туда Наполеону доносили, что дух крестьян за Красным полностью пророссийский. Патрули и фуражиры сообщали, что в Смоленской губернии "люди совершенно иные", все враги, готовы либо бежать, либо сражаться; крестьяне вооружились пиками, собрались в отряды, во главе которых стоят дворяне. Доходили также известия о создании ополчения в Центральной России. Кукель полагал, что возможности поднять крестьянский бунт в коренной России вообще не существовало: "Оружие социальной революции не действовало за старой польской границей. Достать Россию за ней можно было только оружием"12.
Факты, однако, говорят о другом. Антикрепостническая пропаганда со стороны отдельных участников русского похода наблюдалась и в коренной России, только в меньших масштабах. В Рославльском и Ельнинском уездах Смоленской губернии "проходившие неприятели и оставшиеся мародеры... посеяли, особенно в крестьянах, понятие независимости". В Дорогобужском уезде генерал Груши уговаривал крестьян не бежать от французов, "которые не делают вам никакого притеснения и даже с вами не имеют войны, напротив того, Наполеон хочет даровать вам свободу". В Юхновском уезде "крестьяне некоторых селений от вольнодумствия начинают убивать до смерти господ своих и подводят французов в те места, где оные от страха укрываются". Некоторые крепостные в Московской губернии заявляли, "что они вольные, а другие, что они подданные Наполеона", третьи, что они больше не принадлежат помещику, "потому что Бонапарт в Москве, а стало быть, он их государь". В Волоколамском уезде крестьяне, "обольщенные вредными внушениями неприятеля, вышли из повиновения своим помещикам, приказчикам и старостам... Бунтуя, крестьяне говорили, что отныне они принадлежат французам, поэтому повиноваться будут им, а не русским властям"13.
Советские авторы подсчитали, что в 1812 году количество крестьянских выступлений увеличилось в 3 раза по сравнению с предшествующими годами. Б. Ф. Ливчак справедливо отметил, что это "приращение" произошло именно за счет затронутых войной губерний, откуда эвакуировались местные власти и помещики и где крестьяне контактировали с солдатами Великой армии, которая "несла с собой антикрепостнический дух"14. По нашим подсчетам, две трети, а то и более от общего числа крестьянских выступлений в 1812 году пришлись именно на "прифронтовые" губернии. Там крестьянское движение приняло самые ожесточенные формы: грабежи и поджоги поместий и магазинов, убийства помещиков и управляющих, вооруженное сопротивление властям, выдача помещиков врагу, сотрудничество с неприятельскими фуражирами и мародерами. В прочих же губерниях происходили "среднестатистические" волнения, отказы от работ, неприятие новых помещиков, подача прошений, сопротивление набору рекрутов, распространение слухов об отмене "рабства". Но, как верно заметил Ливчак, "французские подстрекательства к самочинному освобождению всегда носили локальный, так сказать, кустарный характер, не получили значения всеобщего призыва, не поднимались до уровня политики. Не армия, не корпусные генералы определяли крестьянскую политику французов в России", а Наполеон, политика которого на сей раз была консервативной15.
Вопрос о крепостном праве продолжал волновать Наполеона и в Москве. По словам Сегюра, здесь император "получил несколько прошений от разных отцов семейств. В них были жалобы на то, что помещики обращаются с ними, как со скотом, который сколько угодно продают и меняют. В них просили, чтобы Наполеон отменил крепостное право. Они предлагали себя в вожди отдельных восстаний, обещая обратить их во всеобщее". А. Коленкур также упоминал, что в начале октября "император приказал составить прокламацию об освобождении крепостных... Несколько субъектов из низшего класса населения и несколько подстрекателей (немецкие ремесленники, которые служили им переводчиками и подстрекали их) немного покричали и по наущению некоторых лиц подали ходатайство об освобождении крестьян. Те же лица, которые подучили их, убедили императора в необходимости этой меры, заявляя ему, что идеи эмансипации гнездятся уже в мозгу у всех крестьян и император, вместо того чтобы быть окруженным врагами, будет иметь миллионы пособников"16.
Почти наверняка оба автора имели в виду послание, полученное Наполеоном от обывателей Рузы. Приводим его, сохраняя орфографию и пунктуацию подлинника. "Государь, Бог хотьев чтоб руской народ не болше крипасной был, употреблял для его силы ваши. Етот народ беден и ево обижает благородство (во французском варианте: opprime par la noblesse - угнетен дворянством). Он видеть как птицы и все другие как на волью бывают, когда в сем государстве мужики, впервое богатство наций, крыпасний и у ных нету никаво защищатель. Нащи бары продают нас с родителей, или одново употребляют нас на перемен продают нас как животних или отдают нас чтоб заплатить долги их. Они принуждают нас служить их со всяким маниеров, а правил никакия, нежели капризы их. Выбор нами жены и наша жительство нам не позволено, и награждение что мы хорошо служили их, нас палками дерут, и ежели жизнь не отымают, от тово что она им нужна. Посему... мы желаем под новом государство идти, которой пуская нашу веру, может нас зашишать. И так остает нам благодарить Богу что он нам средства дал к вашем Величество объявить можем, как зашишатель народов чтоб его прасить нас от рабства на волью пускать, уверяя ево от нашей верности. Да и как могли бы не уверен быть от верности нашей, когда мы нашими тиранны верны были. Руса, 30 сентября". Далее следуют 17 подписей, скорее всего, реальных лиц, так как почерки разные. На французском "переводе" этого послания, переданном Наполеону, им сделана пометка: "Лелорнь сохранит мне эту петицию. Москва. 6 октября 1812"17.
Учитывая приведенные выше свидетельства, можно признать, что император действительно был ознакомлен с этим документом. Другое дело, что истинное происхождение его более чем сомнительно. Заметим, что документ датирован по новому стилю, что вряд ли могли сделать сами просители. При сравнении русского варианта с французским, написанным вполне грамотно, становится ясно, что сначала был составлен именно последний, а затем полуграмотным мещанином или дворовым человеком был сделан неуклюжий перевод на русский язык ("немецкие ремесленники, которые служили им переводчиками и подстрекали их"). На это указывают и построение фраз, и некоторые выражения, несвойственные русскому языку и простолюдинам: откуда, например, забитый мужик мог знать, что "крестьяне являются первым богатством страны?"
А. Г. Тартаковский писал, что "Наполеон не раз задумывался над возможностью издания прокламации, которой декларировалась бы отмена крепостного права в России... Однако все приведенные здесь показания свидетельствуют лишь о его намерениях и пожеланиях"18. Почему же он все-таки этого не сделал? Ответов современниками и историками было предложено несколько.
С. Б. Окунь полагал, что наиболее убедительные соображения в этой связи высказал генерал А. ван Дедем ван де Гельдер. "Я полагаю, - писал генерал, - что император мог бы возбудить восстание в русских губерниях, если бы он хотел дать волю народу, так как народ этого ожидал, но Наполеон был уже в то время не генерал Бонапарт... Для него было слишком важно упрочить монархизм во Франции, и ему трудно было проповедовать революцию в России". Окунь верно заметил, что, хотя утверждение Дедема "в основе своей безусловно справедливо, оно все же требует дополнительных соображений", так как уже в 1807 году личное освобождение крестьян в Польше провозгласил монарх, а не революционный генерал19.
Тартаковский писал, что "конец колебаниям Наполеона в этом вопросе положило развернувшееся с не меньшим ожесточением, чем в Испании, крестьянское партизанское движение в самой России, как раз ко времени пребывания французов в Москве достигшее наивысшего подъема"20. Действительно, Наполеон говорил Коленкуру, "что предрассудки и фанатизм, распаленный в народе против нас, по крайней мере в течение некоторого времени будут служить для нас большим препятствием, а следовательно, он будет нести на себе бремя всех отрицательных сторон этой меры, не извлекая из нее никаких выгод"21.
Тем не менее мы не думаем, что подогреваемая религиозной пропагандой народная война была непреодолимым препятствием для революционной пропаганды - факты "коллаборационизма" встречались и в Смоленской, и в Московской губерниях, где как раз и действовала во всю мощь религиозная пропаганда. Д. Хлаповский, в сентябре находившийся возле Подольска, писал: "Мы многократно вступали в близкие отношения с жителями, мы убедились, что было бы легко натравить против своего правительства этот народ, который прекрасно ощущал рабство, в котором находился, император, однако, не хотел употребить это средство"22.
"Экстремальным" вариантом данного объяснения является версия Б. С. Абалихина. Он писал, что Наполеон собирался отменить крепостное право в России, "но действительность опрокинула все расчеты Наполеона и его приближенных. Народные массы России встали на борьбу с интервентами, с первых же дней войны развернули непримиримую партизанскую войну". "Народные массы, - уверял историк, - сыграли решающую роль в срыве коварного плана Наполеона - создать Вандею в тылу русской армии. Несмотря на все старания, французской агентуре и сепаратистски настроенному польско-литовскому дворянству не удалось поднять массовые восстания... Наполеон был вынужден признать провал своих расчетов на организацию мятежей в тылу русских армий". В доказательство этого тезиса Абалихин привел слова, написанные императором 22 ноября: "Я недоволен конфедерацией, которая ничего не сделала... Если бы конфедерация была способна к чему-нибудь, вся страна (Россия. - Б. А.) давно была бы охвачена восстанием"23. Не говоря уже о неуместности применения в данном контексте слов "Вандея" и "интервенция", подчеркнем, что мы сталкиваемся здесь с прямой фальсификацией. Дело в том, что под словом "восстание" император здесь однозначно имел в виду всеобщее вооружение ("посполитое рушение") в поддержку французов в Литве, которая тогда находилась в тылу вовсе не русской, а наполеоновской армии. Поднимать же крестьянские восстания в коренной России официально, от своего лица, Наполеон так и не решился, так что нелепо говорить обо "всех его стараниях" на этом поприще.
Сам Наполеон неоднократно заявлял, что война, которую он ведет с Россией, "есть война политическая", то есть не социальная, не революционная. Этого взгляда он придерживался столь же твердо, как Александр не менял своего решения не идти ни на какие переговоры с противником; ради этого последний пошел на "меры необыкновенные" и развязал народную войну. Очень четко писал об этом рассудительный маршал Сен-Сир. "Судя по воззваниям обоих императоров, - заметил он, - один из них хотел сделать войну политической, другой же, напротив, предпочел вести войну религиозную и национальную. Наполеон мог ему в этом воспрепятствовать, если бы привлек на свою сторону массы русского населения; но он не сделал этого; и в этом случае следует заметить, что он не употреблял против своего противника одинакового с ним оружия и должен был выносить последствия этого. Но после того как он вступил на трон, он перестал пользоваться оружием демократии; он хотел придать монархическому началу, которое он возвысил, поддержку аристократии, и он стремился всеми средствами ее восстановить. Несомненно, что аристократическое начало... служило бы превосходным средством для сохранения порядка; но по этой самой причине ему и следовало подорвать таковое у столь могущественного противника.
Возбуждение демократических интересов было самым сильным оружием, с которым он мог напасть на колосс русской империи и к которому политические соображения данного момента ему, может быть, указывали обратиться. Сначала это его прельщало... После его пребывания в Витебске началось восстание крестьян против их господ, но этот проект был тотчас оставлен, и Наполеон, верный своей новой системе, стал защищать помещиков от их рабов, вернул их в свои усадьбы, откуда они были изгнаны, и дал им солдат, чтобы их охранять и защищать. Крестьяне, обманутые в своих ожиданиях, стали с тех пор внимать воззваниям Александра. В коренной России (Moscovie) они присоединились к его армиям и причинили нам столько вреда, сколько могли бы принести нам пользы, если бы Наполеон помог им освободиться от крепостной зависимости...
Хорошо или плохо поступил Наполеон, что не поддержал это восстание? Вопрос этот слишком серьезен для того, чтобы быть легко разрешенным, ибо речь идет о народе, лишенном цивилизации, в течение веков находившемся в тяжелой зависимости и полнейшем невежестве. Я удовольствуюсь упоминанием этого факта, чтобы указать на то влияние, которое это начало восстания могло иметь на ход войны, и подтвердить, что дела зашли так далеко, что крестьяне не довольствовались только изгнанием своих господ из их поместий, но нападали на небольшие отряды русских войск и чувствовали себя уже достаточно сильными, чтобы брать пленных... Это событие, хотя и не повлекло за собой никаких последствий, как это могло случиться, явилось признаком, обнаружившим слабую сторону русской империи и, казалось, оправдывавшим страхи ее правительства в отношении либеральных взглядов"24.
В своей речи к сенату 20 декабря 1812 года Наполеон так объяснял свою позицию: "Я мог бы поднять против нее большую часть ее собственного населения, провозгласив освобождение рабов... Но когда я узнал грубость нравов этого многочисленного класса русского народа, я отказался от этой меры, которая обрекла бы множество семейств на смерть, разграбление и самые страшные муки". Сегюр считал, что Наполеон потому отверг предложения отменить крепостное право, что "у варварского народа и свобода варварская, необузданная, ужасная распущенность! Это показали раньше бывшие отдельные возмущения. Русское дворянство погибло бы, как колонисты на Сан-Доминго во время восстания негров. Такое опасение взяло верх в мыслях Наполеона; это выразилось в том, что он решил не стараться поднимать движение, которое не смог бы направить". Сегюр имел в виду "возмущения", произошедшие в Витебской губернии. О них Пасторе писал: "В стране царил самый крайний беспорядок, распространяемый восстанием крестьян, убежденных... что свобода, о которой шла речь, состоит именно в безудержном произволе". 27 июля генерал Ж. Д. Компан писал своей супруге из Могилева об ужасной забитости и невежестве белорусских крестьян, которые "только и ищут случая, чтобы разграбить поместья. Эти жалкие крепостные во сто раз более грязны, чем свиньи во Франции, но грабят они великолепно"25.
Итак, от идеи освобождения крестьян Наполеона оттолкнул именно "беспредел" мужицкого бунта, который обладал лишь бездумной разрушительной силой и был не способен на что-либо конструктивное. Как человек политический, Наполеон понимал, что любая война должна завершиться миром, но с кем бы он стал его заключать, если бы в России воцарился хаос? Он вовсе не собирался становиться вождем крестьянского бунта и увязать на многие годы в российских делах, "имея за плечами" "кровоточащую" Испанию и таких ненадежных союзников, как Австрия и Пруссия.
Как узурпатор власти, он всячески старался перед лицом европейских монархов подчеркнуть легитимность своей власти, и потому для него было неприемлемо лишний раз напоминать о своем революционном происхождении. Потому-то он и хотел вести войну "по правилам". Коленкур писал, что при враждебном отношении народа к французам "провозглашение освобождения крестьян, которое к тому же не соответствовало личным мнениям императора, не принесло бы пользы делу, так как оно осталось бы безрезультатным и придало бы этой войне революционный характер, отнюдь не подходящий для государя, который с полным основанием хвалился тем, что он восстановил общественный порядок в Европе. Составление этой прокламации (в Москве. - А. П.) было только угрозой, и люди, знавшие императора, с самого начала не обманывались на этот счет. Это было одно из многих средств, которые он пускал в ход, чтобы посмотреть, не даст ли угроза какого-нибудь результата. Он хотел, если возможно, напугать неприятеля. Это была гроза, при которой сверкали молнии, но гром не гремел. Император пробовал все средства, чтобы добиться переговоров, которых он желал, но данное средство не принадлежало к числу тех, которые были свойственны его политике"26.
Подведем итоги. Наполеон, его генералы, офицеры и даже солдаты прекрасно знали "ахиллесову пяту" колосса Российской империи. Поначалу казалось, что это важная "козырная карта" в борьбе с Александром. В Витебской губернии был даже "запущен пробный шар" и издана некая прокламация. Но уже этот эксперимент, а затем и последовавшие бунты в самой России наглядно показали "беспредел" и неуправляемость мужицкого бунта. К тому же возможности антикрепостнической агитации стали сужаться по мере развертывания русскими религиозной пропаганды. Как "новоиспеченный" монарх с "весьма сомнительным прошлым", Наполеон понимал, что ему не к лицу разыгрывать роль революционера. Но главная причина его отказа официально провозгласить отмену крепостного права в коренной России заключалась в том, что ему нужен был "мир во что бы то ни стало", который он мог заключить только с российским императором, но никак не с взбунтовавшимися мужиками.
- 1. Дживелегов А. К. Александр I и Наполеон. М. 1915. С. 222; Тартаковский А. Г. Из истории одной забытой полемики (Об антикрепостнических "диверсиях" Наполеона в 1812 г.)//История СССР. 1968. No 2. C. 26, 37-38.
- 2. Gouvion Saint-Cyr L. Memoires pour servir a 1'histoire militaire... Paris. 1851. Т. 3. Р. 20-21; Fezenzac R.. Souvenirs militaires. Paris. 1870. P. 237-238.
- 3. Ермолов писал, что в белорусских губерниях "чрезмерно тягостная власть помещиков заставляла желать перемены" (Записки А. П. Ермолова. М. 1991. С. 147). А.Х. Бенкендорф также отмечал "ужасное и бедственное рабство", под гнетом которого белорусские крестьяне "находились благодаря алчности и разврату дворян", "своих мелких тиранов" (Материалы ВУА. СПб. 1903. Т. 2. С. 78-79).
- 4. Бумаги П. И. Щукина. М. 1900. С. 216-217; Русский архив. 1900. No 12. C. 491, 496; Soltyk R. Napoleon en 1812. Paris. 1836. P. 92-94; Kukiel M. Wojna 1812 roku. Kraków, 1937. T. II. S. 11-12.
- 5. Du Casse A. Memoires et corrspondance... du prince Eugene. T VII. Paris. 1859. P. 444; Correspondance de Napoleon. 19044.
- 6. Fabry G. 1812. Campagne de Russie. Paris, 1903. T. III. P. 205-206, 431, 432-433.
- 7. Русский архив. 1908. No 4. С. 483; Французы в России. М. 1912. Т. 1. С. 81; De Baudus. Etudes sur Napoleon. Paris. 1841. T. I. Р. 413.
- 8. Полоцко-Витебская старина. Вып. 3. Витебск. 1916. С. 294-295.
- 9. Ахлестышев Д. П. Двенадцатый год... СПб. 1912. С. 223, 225.
- 10. Fezenzac R. Op. cit. P. 238. О бунтах крестьян в Белоруссии писал и маршал Сен-Сир; Тарле же заявлял, что маршал имел в виду Литву, а о том, что крестьяне действовали в пользу неприятеля, академик и вовсе умолчал (Тарле Е. Нашествие Наполеона на Россию. М. 1938. С. 176).
- 11. Souvenirs de guerre du general baron Pouget. Paris, 1895. Р. 207.
- 12. Kukiel M. Op. cit. S. 18-19.
- 13. Ливчак Б. Ф. Народное ополчение в вооруженных силах России 1806-1856 гг. Свердловск. 1961. С. 61-62; Материалы ВУА. Т. XVІ. СПб. 1911. С. 36, 258, 260; Ассонов В.И. В тылу армии. Калужская губерния в 1812 г. Калуга. 1912. С. 148, 152; Савин Н. И. Волнения крепостных... Дорогобуж. 1926. С. 25.
- 14. Крестьянское движение в России. Сб. док. М. 1961. С. 18, 856-861; Ливчак Б. Ф. Указ. соч. С. 60-61; Троицкий Н.А. 1812. Великий год России. М. 1988. С. 217.
- 15. Ливчак Б. Ф. Указ. соч. С. 61, 63.
- 16. Коленкур А. Поход Наполеона в Россию. Смоленск, 1991. С. 188; Chambray G. Histoire de l'expedition de Russie. T. II. Paris. 1838. P. 287-288. Заметим, что Тарле был не прав, заявляя, что Наполеон "Ни в малейшей степени не помышлял об освобождении крестьян от крепостной неволи" (Тарле Е. Указ. соч. С. 175).
- 17. РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 3586. Л. 27-28; ОР РНБ. Ф. 859. Оп. 6. No 10. Л. 51-52 об. Русский вариант этого текста опубликован в кн.: Апухтин В. Р. Сердце России: первопрестольная столица Москва и Московская губерния в Отечественную войну. М. 1912. С. 47. Тарле же в 1938 г. заявлял, что "этот документ никогда не был издан и даже не был использован" (Тарле Е. Указ. соч. С. 177), но сам почему-то не стал ни цитировать, ни анализировать его.
- 18. Тартаковский А. Г. Указ. соч. С. 29.
- 19. Окунь С. Б. Русский народ и Отечественная война 1812 г.// История СССР. 1962. No 4. С. 59-60.
- 20. Тартаковский А. Г. Указ. соч. С. 38.
- 21. Коленкур А. Указ. соч. С. 188.
- 22. Chlapowski D. Aus der Umgebung Bonapartes... Berlin, 1910. S. 192.
- 23. Абалихин Б. С. Особенности классовой борьбы в России В 1812 г.//Из истории классовой борьбы в дореволюционной и советской России. Волгоград. 1967. С. 132-133; Он же. Героическая эпопея народного подвига. М. 1987. С. 35-36.
- 24. Gouvion Saint-Cyr L. Op. cit. Р. 19-21; ОР РНБ. Ф. 152. Оп. 1. No 313. Л. 20-22.
- 25. Ternaux-Compans H. Le general Compans. Paris, 1912. P. 160-161.
- 26. Коленкур А. Указ. соч. С. 87, 188-189.
Материал опубликован в журнале "Родина" №8 2002 года