Итак, покаявшись, начну! Собственно говоря, у меня на уме не один, а три урока. Три попытки обозначить в так называемой школьной классике три архиважные, архинасущные прикладные тенденции - те, что впрямую работают на потребность современного молодого человека в духовной и физической полноценности. В популярном нынче фразеологическом обороте эти тенденции звучали бы так: "особенности русской литературной мистики"... "русской литературной ксенофобии"... "русской литературной эротики"... При этом, повторю, ни один из уроков не должен выходить за рамки традиционной школьной программы!
Начну я с самой что ни на есть простой и в то же время рискованной стороны. С эротики. Думается, сегодня не надо доказывать с пеной у рта, сколь необходимо детству, отрочеству и юности сексуальное образование и, стало быть, сексуальная ответственность. Сколь важно, чтобы половое созревание сопровождалось тактичной, грамотной и занимательной - непременно занимательной! - информацией. Очевидно также, что эта информация обязана быть художественной - только в таком виде она способна производить добротворное впечатление и выглядеть в глазах подростка достаточно авторитетной.
Разумеется, никакой панацеи на этот счёт нет и быть не может. Любая метода, любой приём воспитания - дело трудное, дело творческое! Однако рискну направить наши благие педагогические порывы по одной любопытной тропке - может, и не единственной, но вполне путеводной.
Давайте дружно поворошим в памяти нашу любимую литературную классику. Школьную. Хрестоматийную. Да, да - ту самую расхожую, обязательную, которую так или иначе положено знать мальчику или девочке из "хорошего дома", то есть дома, уважающего книгу. Согласен, последнее - редкость по нынешним временам (увы!), но всё же ещё не атавизм (слава богу!).
Вспомнить об этом предмете нас заставляет, кроме всего прочего, одно обстоятельство, никогда доселе не имевшее места в нашем обществе. Сегодня наши юные книгочеи имеют возможность читать самую разнообразную "гламурную" литературу, журнальную и книжную, вполне способную их не столько просветить, сколько развратить по части интима. Это не только "крутая эротика" (а по сути, чистая грязь) - это заодно и фривольные шалости классиков нашей родной словесности: Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Полежаева, А. Константиновича Толстого (и А. Николаевича, впрочем)... Но беда в том, что даже эти шалости, освящённые громкими именами и не лишённые кое-каких эстетических достоинств (по большей части, говоря откровенно, довольно худосочных), в силу своего циничного остроумия не столько цивилизуют и окультуривают сексуальное созревание, сколько оглушают и унижают его.
Только не думайте, что автор призывает вернуться к тотальному запрету на такую литературу. Мне только вот что досадно - что подлинная литература (подлинно великая!) никак не участвует в целенаправленном процессе сексуального воспитания своих юных читателей и читательниц.
Не спешите перебивать!
Хочу сделать важную оговорку. Я вовсе не призываю к активному привлечению литературной классики для уроков по сексологии. Если кто-то из обучателей этому предмету так поступает - ради бога! Хотя, по правде говоря, объяснять детям тайну деторождения, тайны сексуальных влечений и извращений с помощью вырванных из контекста художественных примеров - дело сомнительное. Потому как профанирует художественность, образность данных примеров, низводит их до примитивного пособия, превращает в голую (в прямом и переносном смысле) иллюстрацию физиологических состояний.
Иное дело, если трактовать сексуальное воспитание, как неотъемлемую органичную часть общекультурного воспитания. Собственно, так и должно бы быть, но практически так никогда не было и нет - не было меж этими сферами никаких продуманных контактов, никакой налаженной связи. Ни прямой, ни обратной. Всё шло по воле стихии - абы как-нибудь вытолкнуть чадо за опасный возраст. "Опасный", "трудный", "переходный" - вот этими вздохами-определениями мы и отделывались. Вослед нашим предкам. До поры до времени цивилизация это худо-бедно сносила, но, увы, сексуальная революция совпала по времени с культурной контрреволюцией. С тотальным торжеством поп- и субкультуры - главных фаворитов телевидения. Надо признать, что мягкая и тяжёлая порнография, благодаря массмедиа, сегодня с успехом заменяет в обиходе подростка задворочно-подзаборную информацию, очень "продуктивно" долбает неустойчивые мозги, и... какие там сексологические уроки! Рогами паровоз не остановишь! Дай бог спасти ту часть молодого поколения, которая растёт в культурной среде и способна (ещё способна!) воспринимать традиционные ценности. Вот об этой части и забота!
Мечтал бы, чтоб все помянутые выше тайны доставляла подростку именно литература - добротная литература. Когда намёком, когда прямым текстом, когда иносказанием. Так, чтоб он приподнялся - насмешливо и (не побоюсь слова!) высокомерно - над всей эротической попсой, что низвергается на него с экранов телевизоров. И заодно над литературной попсой, которая в жажде широкого признания озирается всё на то же телевидение. Я убеждён, что, научившись плавать в литературной стихии - прежде всего в ней, - мой ученик не утонет и в пучине мутных мыслей и подозрений, животных инстинктов, тайных влечений и подавленных страхов.
Вот мы всё стонем, что учебные программы пресны, бесцветны, нудны. Что читают юнцы не столько за совесть, сколько за страх и ничего не усваивают из прочитанного. А всё потому, что наши школьные педагоги, разбирая великие тексты, избегают (ибо не умеют) обращать внимание своих подопечных на те образные приметы, которые спокон веку или не замечались, или казались проходными, второстепенными, вроде как и неважными. Меж тем уже вчера, не сегодня, стало ясно, какой прозорливый, какой современный подтекст вложен нашими классиками в иные из этих якобы маловажных примет. Как предвосхищены в них и Фрейд, и Фромм, и Юнг, и... да что перечислять!
Те же эротические блики... Ведь, как правило, без них фактически невозможно объёмное понимание вещи.
Слава богу, обязателен Достоевский - единственный на сегодня школьный классик, всерьёз стимулирующий сексуальное взросление. Правда, проходит только один роман ("Преступление и наказание") и уже в шестнадцать, когда тинейджер практически осведомлён обо всех тайнах, и всё же, будучи впервые прочитан, роман впечатляет, по словам школьников, очень сильно. И в том самом специфическом смысле также. Впечатляет и та откровенность, с которой повествуется о профессии Сонечки, и подробно-сладострастный рассказ Свидригайлова о своей любовной интрижке с пятнадцатилетней девочкой, и многое другое. И особенно эпизод в самом начале романа, где герой встречает на бульваре полупьяную девочку в скособоченном платье, напяленном на неё явно мужской рукой, и пытается защитить от распалённого похотью жирного франта, учуявшего возможность лёгкой добычи.
Ну и что опасного, если учитель призадумает ребят, случайно ли Фёдор Михайлович начинает роман с такого? К тому же это бродячий мотив у нашего классика...
Да будь моя воля, я отвёл бы целые уроки таким или смежным бродячим мотивам у Тургенева, Гончарова, Островского и Чехова, если даже обойти Бунина и Булгакова - то и у... Горького с Шолоховым (сколь ни странны на первый взгляд в данном перечне эти имена). Нарочно не называю ещё одно хрестоматийное имя - оставляю под занавес как... самое-самое.
Ладно. Достоевский и Бунин это всё же для пубертатного возраста - как бы по праву. А я бы не постеснялся, ради пользы дела, начать и раньше - с того некогда невинного возраста, с какого нынче начинают совращать (мягко выражаясь) детишек "конкурсами красоты" и "фабриками звёзд". И не стал бы проходить мимо эротизмов в мифах и легендах Древней Греции, в древнерусских былинах, в детских сказках Пушкина, Ершова, Алексея Ник. Толстого, в баснях Крылова. А собственно, почему проходить? Чтоб не краснеть перед этими детишками? Да полно! Не лучше ли с помощью классиков упредить тот гадостный водопад, которым "одаряет" их современный телеэкран, - сыграть, так сказать, на опережение?
Вот, к примеру...
Помню, ещё будучи мальчишкой, никак не мог взять в толк, почему Игорь Ильинский, читая сказку о "Золотом петушке", так странно акцентирует реплику царя Додона хозяину петушка: "Ну зачем тебе девица?" Мне-то лично казалось, что именно царю, старому человеку, девица без надобности... Как-то не выдержав, я спросил об этом у самого артиста (моего соседа по даче). Он улыбнулся и ответил мне стихотворной строкой - оттуда же: "Вот он с просьбой о помоге/ Обратился к мудрецу/Звездочёту и скопцу". Ах, вот оно что!
В моё время из школьных хрестоматий (и даже из многих общедоступных изданий) цензура изымала целые куски из "Руслана и Людмилы". Детям нельзя было знать, что героиня поэмы была похищена Черномором в первую брачную ночь - буквально за минуту до того момента, когда Руслан, "восторги чувствуя заране", готовился сделать её женщиной (почему и оказалась она в садах Черномора, одетой "по обстоятельствам, точь-в-точь, как наша прабабушка Ева"). И совсем нельзя было знать о попытке изнасилованья героини "седым бесстыдником" Черномором, которому помешало в решительный момент лишь старческое бессилие - "бремя поздних лет".
Если классики, адресуя свои сказки детям, придавали значение таковым подробностям, то нам сегодня уж тем паче негоже их опускать. Вон Ершов в "Коньке-Горбунке", уличая царя во всех грехах, не забыл и "модную" ныне... педофилию. Ведь царевне-то, к которой семидесятилетний старец, седой и беззубый, "сильной страстью воскипел", всего пятнадцать. Ершов без нарушения стихотворного размера мог бы легко повзрослить её - шестнадцать... семнадцать... - однако ж предпочёл полудетский возраст. И правда, оно впечатляющей.
И как же убоги нынешние интерпретации расхожих школьных (программных) тем, практически устраняющие наиважнейшие подсказки авторов. Мы привычно талдычим о "прекрасных русских женщинах", созданных нашей классикой, и череду эту привычно начинаем с Маши из "Дубровского" - что есть в общем-то правда, - но нимало не размышляем, сколь поразительна эта правда, если обратить внимание (и не только своё!), что выросла наша "прекрасная женщина" в обстановке повседневного, абсолютно не скрываемого разврата. Я не только про медвежьи забавы её папеньки, а и про то, что "множество босых ребятишек, как две капли воды, похожих на Кирилу Петровича, бегали под его окнами и считались дворовыми". Маша не могла этого не видеть и не знать. Так же, как не могла не знать, каким образом появился на свет братец Саша - а появился он, как известно, от её собственной гувернантки, которую после рождения ребёнка папенька безвозвратно сплавил куда-то. Всё было на её глазах.
Тут надо признать - и не без удивления, - что положительные героини русской хрестоматийной классики дают нам прекрасный повод поразмышлять об интереснейшем феномене. Весьма уместном и поучительном в контексте нашей темы. Условно назовём его "талантом целомудрия". А суть его именно в том, что иные натуры, цельные и душевно здоровые от природы, не только не портятся от раннего знакомства с фривольными откровениями, но как бы даже закаляются с их помощью. Именно так! Этот важный психологический парадокс фиксирует и Грибоедов, которого мы так дотошно и, увы, так неряшливо проходим в школе. Его героиня, семнадцатилетняя (!) кисейная барышня, прекрасно - хотя покамест теоретически - осведомлена о сокровенных нюансах любовных отношений. После того как отец, застав Молчалина у её комнаты, устраивает ей нечто вроде выволочки, она довольно цинично жалуется горничной:
- Подумаешь, как счастье своенравно,
- Бывает хуже - с рук сойдёт!
Эту её реплику остроумно откомментировал Гончаров в своей знаменитой статье о грибоедовской комедии: "А Молчалин провёл у неё всю ночь. Что же разумела она под этим "хуже"? Можно подумать бог знает что..." Впрочем, Софья сама в финале всё проясняет, иронически благодаря Молчалина за то, что при ночных свиданиях он держался "робости во нраве" - то есть не дерзнул на сексуальное домогательство. Судя по всему, такая осведомлённость не смогла бы удержать Софью от рокового шага, будь её кавалер понаглее, но в том, что это благотворно повлияло на её душевную крепость (самообладание), сомневаться не приходится.
В этом смысле Софья и ей подобные куда защищённей от ударов любви, нежели, скажем, "Бедная Лиза" Карамзина (тоже школьный персонаж). Скромная поселянка, разумеется, знала, что на свете существует любовь, но, к несчастью, не ведала о разнице меж любовью и сексом. Это её и погубило. Карамзин пишет об этом открыто - стало быть, ему это важно, - но никто из моих студентов, вчерашних школьников, не смог даже вспомнить один из самых эмоциональных моментов повести, где автор подробно и с большим художественным изыском описывает эротический акт между Эрастом и Лизой. Здесь и "мрак вечера", который "питал желания", и "необыкновенное волнение в крови" у Эраста, и "непонятный трепет", ощущаемый Лизой, и страх её пополам с недоумением и растерянностью после потери невинности. Литературное чутьё и мастерство позволяют Карамзину внятно называть вещи своими именами, нисколько не опрощая, не огрубляя их. "Эраст не мог уже быть доволен одними невинными ласками Лизы... он желал больше, больше и, наконец, ничего более желать не мог, а... исполнение всех желаний есть самое опасное искушение любви"...
Своими именами
Часто приходится слышать пошло-патриотический постулат - мол, русская литература в отличие от западной несравнимо сдержанней и стыдливей по части эротики. Ну, во-первых, высокая западная литература ХIХ столетия (а речь, прежде всего, о ней) не менее целомудренна, чем наша, - даже смешно доказывать это, а во-вторых, подлинная целомудренность, как известно, не в пугливом убегании от альковных тайн, а в том, чтоб говорить о них с должной художественной выразительностью. С точным ощущением жанра и стиля.
Именно так и поступали наши классики. И все эротические акценты в их текстах не столько создают увлекательный колорит (что тоже, кстати, немаловажно), сколько подсказывают глубинный смысл образных ситуаций. Являют собой удобный "мостик" для проникания в подтекст произведения.
Подросток никогда не постигнет драму Обломова, если не заметит (с помощью учителя), как чётко фиксирует Гончаров сексуальную несовместимость героя и Ольги. Между прочим, уже в те времена было принято, простите, выражаться о таких ситуациях: у него на неё не стоит! Наверно, Ольге следовало чисто по-женски поощрить своего избранника, спровоцировать его мужскую активность, но она, увы, из той стародавней породы "прекрасных русских женщин" - как можно такое! Зато молодая вдова, у которой герой поселился и к которой не питал никаких возвышенных чувств, ужасно волновала его своими круглыми локтями и полной шеей, тяжеловесными бёдрами (особенно когда он смотрел на неё сзади) и всей своей лошадиной (так и сказано!) статью. И надо ли удивляться, что дело дошло, как пишет автор, и до "вспышки", и до "пожара", и, в конце концов, до покойной и бездумной семейной идиллии.
Нам не вникнуть всерьёз и в драму Печорина, если оставить в стороне (как и делали советские экранизаторы) его эротические капризы и побуждения. Те, что заставили его из всех возможных и вполне удобных вариантов отдать предпочтение самому неудобному. Не характерно ли, что его нервозная страсть изливается на женщину, уже некогда побывавшую в его объятиях, а ныне замужнюю и снедаемую чахоткой. Не характерно ли и то, что Лермонтов поместил обеих героинь пятигорской истории, княжну Мери и Веру, в один дом (!), и то ночное свидание, что устраивает Вера в отсутствие мужа - и которое, как дважды подчёркивает автор, длилось четыре часа, - происходит буквально над головой бодрствующей княжны. Легко догадаться, что пикантность ситуации сильно забавляла и раззадоривала Печорина.
Невозможно понять и взрывную силу топорнейшего творения Чернышевского (полуромана, полутрактата), если обойти сугубым вниманием физиологическую сторону семейного эксперимента Веры Павловны. Это извращённое - искреннее и лицемерное вместе - подвижничество, замешанное на подавлении сексуального начала, эту амбициозную помесь верности и адюльтера ("жизнь втроём"), ставшую с пореформенных времён обыденной в русской интеллигентской среде, эти импотентные и фригидные комплексы, рождающие непристойные (фрейдистские) сновидения, заумное многословие и полуистерические признания.
Практически каждая вещь, должная входить в "круг чтения" нормального, то бишь культурного подростка - от Фонвизина до Булгакова, - способна умело, тактично, авторитетно приложить руку к его сознанию и подсознанию. К обретению им всесторонней полноценности. Примеры можно множить до бесконечности. Но одно хрестоматийное имя я, как и обещал, хочу под занавес выделить. Это Гоголь. Едва ли не вся его проза прострочена эротическими деталями, которые ещё мощнее и ослепительней отчёркивают ту лукавую, коварную, трагикомичную (а подчас и трагедийную) двусмысленность бытия, что была главной приметой его художественного мироздания. Повествуя о благородстве Ивана Ивановича, он словно мимоходом замечает, что детей у этого закоренелого вдовца не было, зато были они у его прислужницы Гапки, здоровой девки "со свежими икрами и щеками", и бегали эти дети по двору, изредка получая от хозяина что-нибудь съедобное... Рассказывая о Ноздрёве, он не забывает осведомить нас, что за детьми этого вдового удальца "присматривала смазливая нянька"... А у "старосветских помещиков", бездетных и трогательных старичков-супругов, если помните, имелась девичья, битком набитая девушками-служанками, за нравственностью которых строго следила хозяйка - подробность суперзначительная, поскольку каждые несколько месяцев одна из девушек беременела, и было это доподлинно необъяснимым чудом - ведь в доме не было ни одного мужчины. Виновную бранили, наказывали, но поразительное явление продолжалось и впредь.
Мотив стариковских шалостей - один из самых излюбленных Гоголем. Иногда он подкрашен в комические тона, как в приведённых примерах, иногда отдаёт лёгкой странностью ("Майская ночь"), иногда обретает трагически-извращённую форму - как, например, в "Страшной мести", где отношения отца с дочерью на грани инцеста.
Не знаю, может, в былые времена - когда у нас в стране "секса не было" - и стоило делать вид, что наши классики такими глупостями не занимались. Но нынче, думается, должно не только снисходительно дозволить подростку узнавать про это - должно говорить с ним про это, должно увлечь его этим, должно внушить уважение к этому. Нынче, когда наши дети видят и слышат много такого, чего им лучше бы не видеть и не слышать, грех не воспользоваться той духовной сферой, где сама эстетическая форма, эстетический контекст дают нам шанс разговаривать об этом с детьми без смущения, без деланной непринуждённости и многозначительных пауз...
А что, в самом деле: почему бы не поддаться на провокацию великого сатирика и не пофантазировать - вместе с детьми! - что имела в виду городничиха Анна Андреевна, когда с таинственно-игривым видом сообщила дочке, что заметила у гостя (то бишь у Хлестакова) нечто такое, о чём только им двоим, без мужчин, и можно сказать? Что бы это было?
При оформлении статьи использованы эротические открытки начала XX века