Мама - Вера Павловна Янова, мастер пейзажа. Папа - Георгий Николаевич Траугот, ученик Петрова-Водкина, педагог с большим стажем. Валерий - младший из сыновей, выпускник знаменитой школы при Академии художеств СССР в Ленинграде, студент Суриковского училища в Москве, скульптор по образованию. Александр - старший. Провел вместе с родителями все девятьсот дней ленинградской блокады в родном городе, пока Валера, которому было на пять лет меньше, находился в эвакуации в Сибири.
С 1950 года братья занимались скульптурой, работали над моделями фарфоровых статуэток. В 1956-м под руководством отца переключились на книжные иллюстрации, начав подписывать их псевдонимом Г.А.В. Траугот, где первые три заглавные буквы, как легко догадаться, инициалы имен - Георгий, Александр, Валерий. За шестьдесят лет было издано множество книг с этой фирменной подписью. Сколько именно - не сосчитать. Ясно, что не одна сотня. Почти наверняка и у вас дома есть сказки, детские повести и рассказы с рисунками Г.А.В. Траугот. Да и не только детские. Может, попросту не обращали внимания на фамилию художников. Так бывает. Вот дочитаете интервью - не поленитесь, полюбопытствуйте, поищите на книжных полках...
Георгий Николаевич ушел из жизни давно и рано - в 1961-м. Валерия Георгиевича не стало в октябре 2009-го. Но аббревиатура Г.А.В. Траугот по-прежнему жива. Книги с проверенным временем знаком качества все так же регулярно выходят из печати. Ведь Александр Георгиевич продолжает каждый день работать. За себя, брата и отца. Заслуженный художник России и живет в старой семейной мастерской, больше похожей на музей.
Туда, на Петроградскую сторону, я и отправился. Дверь открыла Элизабет де Треал де Кинси-Трауготт. Француженка по крови, жена и муза. Художник сидел в кабинете над рисунком к поэме Александра Сергеевича Пушкина "Цыганы".
Об отцовской мастерской
- Сейчас отдышусь, Александр Георгиевич... Какой у вас этаж?
- Четвертый.
- Мне показалось, минимум шестой. Пролеты уж больно длинные...
- Правда? Как-то не замечал. Верно, Элизабет?
- И лифта здесь никогда не было?
- Разумеется, нет. Дом старый, откуда тут взяться лифту?
Ничего страшного. Обходимся. Я даже люблю лестницы.
- Подниматься по ним или спускаться?
- И то, и другое. Это же лест-ни-цы! Они вдохновляют. У меня и в квартире есть. Ведет на антресоль.
- Знаю ответ, но уточню для читателей: вам сколько лет?
- Ну, 19 июня исполнится девяносто пять. Если здоровье позволит, конечно.
- А живете вы здесь сколько?
- Лет семьдесят или чуть меньше. Раньше тут была мастерская отца, а он погиб в начале 60-х. В этих комнатах собраны работы всех членов нашей семьи.
Это не первая папина мастерская. Еще в пятидесятые годы прошлого, получается, века ему выделили помещение в здании бывшего императорского Общества поощрения художеств на Большой Морской улице в доме номер 38. В тех залах всегда считалось честью выставляться. Мне рассказывали, когда Архип Куинджи показывал одну-единственную картину, очередь растянулась до Невского, конные экипажи не могли свернуть, разворачивались...
Потом там располагалось ленинградское отделение Союза художников РСФСР.
И вот как-то утром мы с отцом пришли в мастерскую, а она опечатана. На дверях большой замок. Папа поинтересовался у соседа, художника и по совместительству депутата Ленсовета Николая Павлова, мол, как же так, без предупреждения? Беззаконие!
Тот ответил: "Мы исключим вас из Союза и вышлем из Ленинграда! А картинки ваши в подвале. Скажите спасибо, что не на помойке".
После этих слов отец успокоился и даже улыбнулся, как положено по-настоящему смелому человеку. Хотя он никогда так себя не называл и на публике не бил кулаком в грудь, демонстрируя отвагу.
Тяжелый был период...
Ленинград, 1931 год- Это какой год?
- 1949-й.
- Вы ведь из обрусевших немцев. И фамилия переводится на русский как "доверяющий Богу". Из-за этого вам никогда не прилетало?
- Хватало других поводов...
Был момент, наверху приняли решение об аресте отца. По сути, его спас Вячеслав Пакулин, друг и замечательный художник. Ему тогда было около пятидесяти лет, и он очень активно увлекался девушками. А среди них, особенно среди красивых, попадались и те, что сотрудничали с МГБ, чекистами, проще говоря. И вот одна из осведомительниц по секрету шепнула Вячеславу, что его товарища Георгия Траугота хотят "закрыть". Якобы и обязательное в таких случаях согласие творческого Союза уже было получено.
- А в чем обвиняли отца?
- Он же преподавал и, значит, влиял на молодежь. Но не так, как надо... Например, когда его коллеги дружно, можно сказать, хором поддержали постановление ЦК "О журналах "Звезда" и "Ленинград"", в котором осуждались Анна Ахматова и Михаил Зощенко, папа посмел воздержаться при голосовании. Это выглядело невероятной фрондой.
Словом, Пакулин пришел к нам, чтобы предупредить об угрозе. Лицо замотал шарфом, где-то взял чужое пальто... Старался не бросаться в глаза.
Об угрозе ареста
- Вы стали ждать дальнейшего развития событий?
- Наоборот! Попробовали сыграть на опережение.
Шел, напомню, 1949 год, приближалось 70-летие товарища Сталина. Я тогда увлекался скульптурой и предложил лучшему другу Михаилу Войцеховскому, которого мы с Валерой считали третьим братом, слепить бюст Иосифа Виссарионовича и так отвести опасность от отца.
Замысел заключался в том, что стукачи наверняка узнают, над чем работаем, а органы не решатся тронуть нас в процессе. А вдруг получится шедевр?
Дело в том, что после окончания Великой Отечественной тема изображения вождя вышла на первый план. Говорили, будто Сталин решил, что постарел, и затребовал новый парадный портрет. Проводили разные творческие конкурсы в попытках угодить верховному правителю, но получалось плохо, а мы собирались сделать хорошо.
Начали лепить...
Должен сказать, вкус у Сталина был не такой, как у остальных. Он признавал талант и, когда захотел узнать авторитетное мнение о своих стихах, позвонил не какому-нибудь Лебедеву-Кумачу, а Пастернаку. Мол, друг увлекся поэзией, как думаете, стоит ли ему продолжать. Борис Леонидович сразу сообразил, кто автор, но ответил: нет, стихи писать не надо.
- Рискованно.
- Зато честно! Хотя, по слухам, стихотворения были не такие уж безнадежные. Сталин разбирался в поэзии, знал на память многие произведения, в том числе "Витязя в тигровой шкуре" Руставели.
- Вы не закончили рассказ про бюст.
- Наш план сработал! В мастерскую отца часто приходили информаторы, видели, чем мы заняты.
- А как вы узнавали, что это они?
- Их не составляло труда вычислить. Являлись без звонка. Чаще в праздники. И так, чтобы с другими не встретиться...
Словом, они следили и сообщали куда надо: работа над бюстом идет, и вроде бы получается неплохо.
Стукачи ведь были из нашего круга, разбирались в искусстве. Профессиональные люди, художники. Не осуждаю: жизнь вынуждала идти на сделку с совестью и контакт с властью.
Мы с Мишей не гнали именно к юбилею, продолжали усердно трудиться. Все это время отца не трогали.
В итоге сделали интересную работу, поскольку в процессе всерьез заинтересовались личностью героя.
Я даже получил заказ от фарфорового завода на копию бюста Сталина, мог прилично заработать, но наступил 1953 год, и вождь умер. Мне позвонили с извинениями: "Все отменилось. Не по нашей вине".
Впрочем, я не расстроился. Главное, что отец избежал ареста.
О бюсте Сталина
- Какова судьба бюста?
- Тогда же, в марте 1953-го, мы с Мишей глубокой ночью вырыли яму позади дома номер 3 на Большой Пушкарской улице, вынесли из мастерской бюст, положили его туда и... закопали. Можно сказать, похоронили.
- Совершенно киношная история!
- Такое специально не придумаешь. Жизнь - лучший режиссер.
Представьте мизансцену: пустынный двор, кромешная темень, ни одно окно не светится. И вдруг, когда мы уже забросали бюст землей, раздался замечательный женский смех. Звонкий-звонкий!
Так закончилась эпоха. Тот звук, похожий на колокольчик, звучит у меня в ушах по сей день...
Предвоенная жизнь Ленинграда в графике Льва Юдина- Не проверяли потом: лежит ваше творение, где положили?
- А что ему сделается?
Двор давно заасфальтировали. Хотя я узнаю место, если нужно. Только зачем ворошить старое?
- А как вы лично отреагировали на смерть вождя народов?
- Обрадовался. Вопреки распространенному мнению, тогда скорбели далеко не все. Юрий Васнецов, знаменитый художник-иллюстратор, оформлявший многие книги Корнея Чуковского, Самуила Маршака, Петра Ершова, в начале марта 1953-го находился в Москве. Рассказывал потом: вокруг люди плачут, а я закрываю лицо платком, чтобы не увидели моего счастливого выражения.
И, кстати, десталинизация началась не на ХХ съезде партии, а гораздо раньше, в день похорон вождя. Берия с трибуны Мавзолея, представляя Маленкова, назвал того талантливым учеником Ленина. Имя Сталина не упомянул. Это был знак.
Стало ясно: со старым покончено. Хотя не все сразу это поняли. Народ продолжал горевать с полгода, но правительство уже пыталось остановить слезы. Помню, по радио транслировали пьесу "Медведь" Антона Чехова. Игравший лакея Луку артист с чувством произнес: "Барыня, что вы все плачете? У меня тоже старуха умерла. Ну, погоревал я с неделю - и будет".
- Ваш отец не состоял в партии?
- Никогда! Ему и не предлагали, понимали: бесполезно.
Знаете, в советское время во время выборов депутатов у каждого сознательного гражданина были какие-то общественные обязанности. Одни обходили квартиры как агитаторы, другие дежурили на избирательных участках. Наименее ответственным товарищам поручали стоять на выходе, следить за порядком. Все же выход не так важен, как вход.
- Георгию Николаевичу не доверяли даже этого, насколько понимаю?
- Вы абсолютно правы! Его не привлекали к подобной деятельности. От греха подальше.
О тайне творчества
- Он ведь умер относительно рано?
- Не дожил до шестидесяти.
Погиб. Несчастный случай. Трагедия произошла 21 сентября 1961 года в Выборгском районе. Отец ехал на велосипеде у поселка Огоньки и не заметил грузовик на шоссе. Вернее, их было два. Первый пропустил и... угодил под колеса второго. Тот сбил папу насмерть. Шофер не был виноват, мы отпустили его, не стали предъявлять претензии.
Так семья потеряла отца и мужа. Хотя... Для меня никто не умер. Ни папа, ни мама, ни Валера. Продолжаю общаться с ними ежедневно, поэтому и вспоминать ничего не нужно. Они постоянно рядом. Когда думаю о родителях, понимаю: все, включая меня - лишь бледная тень, а связанное с ними - ярко.
- А кто первым сказал Г.А.В.?
- Мы с братом всегда считали, что образуем с отцом художественное трио. И это верно.
- Но когда аббревиатура появилась? В каком году?
- Думаю, сразу, как Валерий окончил со студенчеством. Сама возникла... Этап совместной работы оказался наиболее счастливым в жизни. После ухода папы мы с братом продолжили семейное дело.
- Как можно рисовать втроем? Это не литература, где соавторство не такая уж редкость.
- А мне кажется, любая работа, не только творческая, всегда идет в коллективе. И любое большое достижение - плод общих усилий. Благородное не замыкается на одной личности.
- Тем не менее, как все выглядело практически?
- Еще в детстве бывало: Валера приходил и жаловался отцу, мол, я вот нарисовал, а Сашка влез... Папа обычно отвечал: но ведь стало лучше, согласись. Это было весело! Своего рода игра.
Повторюсь, настоящее творчество коллективно, даже если кажется, что автор один. Все равно еще кто-то есть. Например, Тургенев писал, что роман "Тартарен из Тараскона" - это не только Альфонс Доде, но и его муза мадам Доде. Может, так и было. Иван Сергеевич дружил с их семьей.
Эйнштейн отдал денежную часть Нобелевской премии жене, справедливо полагая, что та много вложила в его главную идею, ставшую потом открытием.
Что касается живописи, братья Ленен писали втроем. Искусствоведы вроде бы различают, где Луи, Матье и Антуан, а они не разграничивали.
Тот, кто помогает, может быть не заметен, но ведь и Бог для всех един.
О прощании с детством
- Вы рассказывали, до начала Великой Отечественной любили рисовать самолеты, бомбы и танки.
- Да, война ведь висела в воздухе. В Ленинграде все ощущалось иначе, чем, скажем, в Москве.
Сначала была финская кампания, о которой у нас в городе знали не понаслышке. Помню ночные затемнения. В первом классе мы ходили в госпиталь к раненым - такое патриотическое воспитание. Отец моего товарища был танкистом, он рассказывал то, о чем не писали в газетах...
Все знали, что и с немцами будем воевать.
- 19 июня 1941-го вы отмечали десятый день рождения...
- Праздновали дома, было очень хорошо, весело, пришло много детей.
А Валера родился 23 июня. Ему исполнилось пять лет. Брат расстроился, что гостей не позвали, стол не накрыли. В утешение имениннику подарили портупею и игрушечный револьвер.
- Отца призвали в армию?
- В первый день войны вместе с другими ленинградскими художниками его отправили маскировать аэродромы. Папа попал в деревню Сольцы на Новгородчине и искренне поразился, увидев самолетные ангары, представлявшие собой белые здания с красной черепичной крышей.
Оказывается, Совет народных комиссаров издал специальное постановление об отпуске такой черепицы только на военно-воздушные объекты.
- Чтобы нападающим было заметнее?
- Товарищи командиры, видимо, думали о красоте. Отцу отрядили в помощь солдат, выдали ведра с краской, чтобы перекрашивать эти крыши. Интересно, что дети моего возраста быстро научились отличать по звуку немецкие самолеты от советских. У люфтваффе моторы звенели, а наши басили.
Взрослые так быстро не реагируют. Отец потом рассказывал, как стоял рядом с командиром полка, когда в небе появились самолеты. Папа спросил: "Чья эскадрилья?" Комполка успокоил: "Если бы немцы, меня уже предупредили бы". И тут "Юнкерсы" развернулись, начав пикировать и бросать бомбы...
Блокада Ленинграда- Долго отец занимался малярством?
- Немцы стремительно наступали, уничтожая на своем пути все наши аэродромы, и вскоре нечего стало маскировать. Папа вернулся домой, хотя многие его сотоварищи постарались остаться в армии хоть в каком-нибудь статусе. В городе уже начинался голод.
Отец писал огромные панно на патриотические темы. Полотнищами пытались закрывать разрушенные здания. Поначалу удавалось, потом пострадавших домов стало слишком много...
О природе человека
- О вашей с братом эвакуации на Большую землю речь не шла?
- Когда началась война, Художественный фонд отправил из Ленинграда часть детей сотрудников. Валеру включили в эту группу, за меня же некому было похлопотать, поскольку мама лежала в больнице, а отца мобилизовали на маскировку аэродромов. Вот в фонде и посчитали, что в десять лет я вполне взрослый, чтобы остаться в городе. Хотя уезжали и семнадцатилетние ребята.
Ну, как обычно это бывает в нашей стране...
Брат сначала попал в Ярославль, потом в Тюменскую область.
- А вы?
- В августе 1941-го около месяца провел в спортивном лагере под Боровичами, но фронт приближался, возник риск угодить в оккупацию.
За мной приехал дедушка. Беженцы текли рекой. Кто-то гнал козу, другой вел корову, третий катил скарб на тачке. Каждый выбирался, как мог. Люди спали на улицах, у дороги. Нам с дедушкой удалось переночевать в райисполкоме. Поезда уже ходили нерегулярно, зато немцы бомбили часто. Пассажирских вагонов не было, куда-то подевались, люди набивались в теплушки для скота. Отец моего школьного товарища, погибший позже на фронте, помог мне занять место наверху, поближе к окошку. Замечательно!
Так мы вернулись в Ленинград.
- Почему потом не уехали из города?
- Самой трудной была первая военная зима. Перед ней многие старались выбраться хоть куда-нибудь. Среди тех, кто не смог, многие умерли, не дожив до весны 1942-го. Мы же и не пробовали покинуть город. Так решила мама.
Помню, пугали, что с приходом тепла начнутся ужасные эпидемии. Город оставался без света, воды и канализации, не все трупы успели собрать и захоронить...
Но удивительно, в 1942-м не было ни мышей, ни крыс, хотя ленинградцы за зиму съели всех котов. Не забуду мышонка, появившегося в апреле у нашего стола. Я так ему радовался!
Потом уже расплодились страшные крысы, а вот вспышек массовых заболеваний за все время блокады удалось избежать. Трудно поверить, но в городе поддерживалась чистота. За порядком на улицах и во дворах следили изможденные дворники, точнее, дворничихи: мужчин среди них почти не осталось - они или умерли первыми, или ушли на фронт.
Должен сказать и то, что человеческая природа удивительно устроена. В беде люди становятся ближе друг другу. На Большой Пушкарской мы жили в квартире маминого дяди-богача, потерявшего миллионы в британском банке. Огромное пространство, метров пятьсот квадратных. Советская власть, разумеется, нас уплотнила, заполнив комнаты чужими людьми и превратив квартиру в классическую питерскую коммуналку.
Дедушка сравнивал ее обитателей с населением уездного города.
Там собралась разная публика. Например, в большом зале с колоннами и двумя каминами поселилась семья инженера Нагеля. Известная шведская фамилия. В роду были и архитекторы, и путейцы. Тетя Катя, жена экс-миллионера дяди Васи, переживала, что новые жильцы не смогут протопить помещение. Нагель уверенно ответил, что не видит проблемы, поскольку он теплотехник по профессии и даже изобрел свою конструкцию печи.
Действительно, квартирант изготовил несколько таких штуковин, которые прекрасно прогревали воздух. Настоящее чудо науки и техники! Одну печку Нагель подарил моим родителям, и она спасала нас в холодные месяцы блокады. Инженер до этого времени не дожил, погиб в сталинских лагерях еще до войны, но сейчас я сижу перед вами в том числе и благодаря этому умельцу, которого никогда не забуду.
О походе на фронт
- Полагаю, не только его?
- Безусловно! Блокада - суровое испытание, открывавшее в каждом человеке его истинную суть.
Чтобы получить паек по карточке, нужно было вставать в шесть утра и занимать очередь перед булочной, иначе хлеба могло не хватить. Даже крошечных 125 граммов... Отмеряли, как в аптеке. Весы представляли собой две чашки: на одной лежали гирьки, на другой - маленький кусок хлеба. С довесками. Нижний ломтик был побольше, на нем - поменьше, сверху - совсем скромный. Получалась башенка.
Как-то отец упал в голодный обморок в очереди. Когда очнулся, продуктовые карточки, которые держал в руке, пропали. Тогда все так боялись выпустить карточки из рук, что даже в карман их не клали. А тут они исчезли.
- Украли?
- Ну, конечно. Однажды видел, как потерявший рассудок человек вырвал у кого-то хлеб у булочной. Его схватили, повалили, стали избивать ногами. Потом люди расступились, а бедолага остался лежать на земле. Жестокое зрелище...
Так вот. Продолжаю. Мы лишились карточек, и надо было как-то прожить месяц. Мама взяла меня за руку и повела... на фронт. В буквальном смысле. Папина сестра Наталья Николаевна была капитаном медслужбы, служила батальонным врачом. Шли мы долго, делая остановки в трамваях. Когда в Ленинграде исчезло электричество, а случилось это внезапно, трамваи сразу замерли. С тех пор они так и стояли по всему городу. Внутри, конечно, было холодно, но мы могли хотя бы присесть, передохнуть.
- Где находилась передовая?
- На тогдашней городской окраине. Мама привела меня в расположение части, передала в руки тете Наташе и сказала: "Оставляю вам Шурика, иначе он умрет". И ушла, торопясь вернуться домой до темноты. Так я на время оказался в армии.
- Став сыном полка?
- Батальона, если точнее. Военврач по уставу снимал пробу с готовившейся для бойцов пищи. И я смог подкормиться. Десятилетия прошли, а до сих пор, как родных, вспоминаю служивших в команде тети Наташи санитаров. И фельдшера Надю, замечательную девушку: она всюду совалась, рисковала собой и погибла, пытаясь вынести раненого...
- Сколько вы пробыли на фронте?
- Недели три. До новых хлебных карточек. Меня и на дорожку щедро накормили, налив полный котелок баланды. Конечно, и там встречались разные люди. Перед глазами стоит заведовавший полевой кухней повар. Обе руки у него были увешаны часами. Три пары на правой, столько же на левой. По детской наивности я не мог понять: зачем столько? А он выменивал это богатство на продукты...
Хотя, помню, когда повар разливал суп, с двух боков от него стояли замкомбата и комиссар. Следили, чтобы все было честно. Оба, кстати, без часов.
О первой зиме
- Даниил Гранин, ушедший добровольцем в ополчение и проведший блокаду на Пулковских высотах, рассказывал мне, что в первую же зиму потерял зубы от цинги. При воспоминаниях о том времени он мрачнел. Делал я и интервью с блокадниками, всякий раз замечая, что они старательно избегают некоторых тем. А у вас есть табу?
- Видел, как в экстремальных условиях звереют люди... К счастью, это происходило с меньшинством.
Уже говорил, в нашей квартире на Пушкарской жила разношерстная публика. Скажем, к моим родителям приходили художники, писатели, музыканты. Поэт декламировал такие строки:
- "Стеклянные дамы, сверкая и плача,
- Искали пропавших стеклянных собачек.
- Сверкающим дамам искать помогали
- Два юноши из нержавеющей стали".
А на коммунальной кухне сидел усач Митя с гармошкой, из которой умел извлекать лишь один аккорд. Его жена Таня в хорошие минуты называла мужа Аленьким цветочком.
- А в плохие?
- Выходила с тарелкой и разбивала об его голову. Они жили в крошечной комнате с окнами на лестницу. У них были сын Андрей, которого призвали в армию, и дочка Симка, девушка лет шестнадцати. Она умерла в первую зиму, легла и больше не встала.
Когда я вернулся с передовой от тети Наташи, не узнал квартиру. Она была пустая и обледенелая. Из жильцов почти никого не осталось. У нашей буржуйки от инженера Нагеля вместе с мамой и отцом сидел Митя. Он потерял всех своих. Мы как бы стали его семьей. И, кажется, былые культурные различия улетучились.
А потом и Митя исчез. В декабре 1941-го упал по дороге на завод и замерз...
Еще в нашу комнату угодил снаряд. Вернее, взорвался снаружи рядом с ней. Стекла в окнах вылетели, шкаф опрокинулся. Наш сосед, бывший купец из Гдова, помог заделать пустые проемы на месте выпавших рам. Отец сам едва ли справился бы, хорошо он умел лишь рисовать. А рукастый сосед ловко все сделал и... вскоре умер.
Тогда многие умирали. Одни сразу, другие медленнее.
Смерть от голода выглядела странно. Болезни воспринимались как реальные враги, оставался шанс их победить. И холоду пытались противостоять. А голод люди постепенно переставали ощущать. Они не хотели есть. И не ели. Помню, мама предлагала дедушке блюдечко каши, а он спрашивал: "Верочка, стоит ли?"
Дедушке было 67 лет, когда он умер. И бабушка ушла. Не знаю, где они похоронены. Трупы свозились к кинотеатру "Великан": там был так называемый пункт сдачи тел...
О самом страшном
- Говорят, расчеловечивание происходит быстро. Стоит слегка поскрести ногтем, и слой цивилизации сразу отлетает...
- Разумеется, все не так просто и буквально, хотя людоеды, увы, не выдумка.
Напротив нашего дома до войны стояли деревянные бараки. Незадолго до начала бомбежек руководство города приказало разобрать постройки, чтобы избежать пожаров. Образовался пустырь. Весной 1942-го мы с учителями разбивали там огороды, находя отрубленные кисти рук и стопы, которые выбрасывали каннибалы.
Слышал, будто бы женщина из соседнего дома съела собственного ребенка. Не очень верю. Но пара людоедов точно жили рядом.
Помню, поднимались с мамой по лестнице, и жилец из нашей парадной предложил мне конфету. Он постоянно ходил с большим мешком, из которого торчали инструменты. Мама ответила: не то время, чтобы угощать, мол, съешьте сами. А потом сосед уехал в эвакуацию. Летом вскрыли его комнату и нашли там гору детской одежды. Хотели устроить опознание вещей, но потом решили, что слишком страшно. Обнаружили и мягкую атаманку, она вся была в засохшей человеческой крови.
И еще двоих подозревали в страшном. До войны многие ленинградцы брали домработницами девушек из деревень, которые бежали в город от голода. У меня была замечательная няня. Девушка самолюбивая и гордая. Стеснялась, что не умеет считать, делала вид, будто все знает. Я спрашивал: сколько в рубле копеек? Она задумывалась и отвечала: семьдесят. Любил ее даже за это.
У няни была подруга, домработница в семье инженера Волкова, которая осталась с хозяином после того, как он отправил жену в эвакуацию. От голода тогда все были бледные, зелено-желтые. Эта же пара ходила с темно-красными лицами. А вскоре пропала их соседка по квартире...
В каждом доме были созданы группы самозащиты из женщин, которые при бомбежках поднимались на чердак и тушили зажигательные бомбы, если те падали на крышу. Засовывали щипцами в ящик с песком.
Мама дежурила с соседкой по фамилии Мажарова. И вот она-то внезапно исчезла. Улики указывали: в квартире, где продолжали жить Волков и его домработница, не все чисто. Были подозрения, но расследование не проводили, чтобы не будоражить людей.
- Вывод?
- Рассказываю одиночные эпизоды, под которые не надо подводить мораль. Кто-то превращался в зверей, но подавляющее большинство людей были готовы помогать друг другу, лишая себя последнего.
О черной меланхолии
- Вам кошмары после войны не снились?
- Наверное, уже поняли, я реалист, хотя и стараюсь видеть в окружающей действительности хорошее. Художник обязан видеть красоту - человеческих отношений, природы. Он питается этим...
Взаимная любовь проявляется по-разному. Жену знакомого художника зимой 1942-го остановил милиционер для проверки документов. Она подала паспорт, в котором лежали продуктовые карточки. Постовой документ отдал, но... без карточек.
Тогда ее муж, известный график, взял доску из самшита, вырезал клише, с помощью клея сделал водяной знак. Очень похоже получилось.
Это было распространенным явлением - подделка карточек. Продавщица взяла бумажку, посмотрела и куда-то пошла. Художник понял, что разоблачен, достал нож и двинулся к выходу. Никто его не остановил.
Он не хотел никого грабить или обманывать, лишь попытался добыть хлеб для жены. Как умел...
Другого моего коллегу арестовали с фальшивой карточкой. Он отсидел год, писал Сталину, объясняя, что решился на такой поступок, доведенный голодом до сумасшествия.
Знаете, с чем у меня ассоциируется весна 1942-го? Особенно страшно было видеть девочек, снявших зимнюю одежду - пальто, валенки, колготки. У мальчишек хотя бы брюки прикрывали худобу, а у девчушек из-под юбок торчали две соломинки...
- В художественную школу вы пошли в 1943-м?
- Годом позже. Когда Академия художеств вернулась из эвакуации.
- Во время блокады вы не рисовали?
- Ну почему же? Я ведь готовился к поступлению, мне нужно было представить творческие работы.
- Какие сюжеты выбирали?
- То, что видел. Дистрофиков на улицах, мумии, когда муж или жена везли на саночках завернутое в простыню тело умершего супруга...
- Но вы рассказывали, что педагоги рекомендовали вам не зацикливаться на войне.
- Да, когда нас приняли в художественную школу, состоялось собрание, на нем выступил директор СХШ Владимир Александрович Горб. Он сказал: вы много пережили, видели много ужасов, но берите пример с великих голландцев. На их век выпала и Столетняя война, и чума, и другие напасти, а они изображали на картинах роскошные фрукты, экзотических птиц и красивых женщин. Мол, равняйтесь.
- Не прислушивались к советам?
- Это ведь была боязнь правды, страх, что жизнь проникнет в творчество. В основе социалистического реализма лежала концепция, предписывавшая рисовать желаемое, а не действительное.
Нас учили показывать не очередь, а демонстрировать изобилие на прилавках.
- Поэтому вас уже через две недели после начала занятий выгнали из школы?
- Как написали в характеристике, за черную меланхолию, мистицизм и пессимизм в искусстве. И это о тринадцатилетнем ребенке! Представляете? Меня много раз исключали, а потом восстанавливали...
Сказать по совести, я всегда был враждебен школе, глубоко презирал ее любые оценки. И с системой не находил общий язык. Как и мои родители. Видимо, дух независимости - это наследственное. Мне нравилось быть не как все.
О ленинском броневике
- Но в пионерии вы состояли?
- Отказался вступать. Дело в том, что в первом классе меня не приняли в октябрята. Почему - загадка. Думал, классная руководительница хорошо ко мне относится. Как и я к ней. А тут получилось, что все ребята ходят со звездочками на пиджачках, а я - нет. Конечно, был расстроен до слез.
Поэтому в пионеры не пошел из принципа. Как потом и в комсомол. Отчисления из школы тоже принимал легко, даже был доволен: больше времени оставалось для рисования.
- Получается, книжные иллюстрации стали для вас своего рода отдушиной, спасением?
- Сначала я занимался скульптурой. Для нее нужна большая мастерская, материалы - глина, гипс... А рисовать можно и за обычным столом. Потом складываешь картинки в папочку и идешь в издательство.
- Ваша первая книжка?
- Та, за которой стояла очередь, называлась "Превращения". В какой-то момент люди почти перестали покупать художественную литературу, тратили деньги на более насущное. А тут вдруг выстроилась очередь. Это было удивительно!
- Вы когда-нибудь отказывались браться за оформление книг по моральным или идейным соображениям?
- Нет, пожалуй. Мне было важно, чтобы проснулся интерес.
Юрий Яковлев написал книжку "Ленинский броневик", где от имени этой железной машины рассказывал, как с нее выступал вождь мирового пролетариата.
Мысль мне понравилась, мы с братом нарисовали иллюстрации. Но в издательстве "Советская Россия" сказали: автор против этой обложки. Сделали другую. Писатель опять выразил неудовольствие. Ладно, предложили третий вариант. Снова мимо. Директор издательства возмутился: "Да что такое?! Выкину книжку из плана". Приезжает Юрий Яковлев, ведет нас с Валерой в ресторан и говорит: ребята, вы написали мое имя такими маленькими буквами... Нам в голову не приходило, что причина недовольства в этом. Забавно!
- Сколько всего у вас книг?
- Спросите что-нибудь полегче! Не считал.
- А мемуаров не было и нет...
- Некогда. Я только рисую. Вот закончил иллюстрации к "Повестям Белкина". Сейчас занят "Цыганами" Пушкина. Люблю эту поэму.
О разноцветном мире
- Война у вас с каким цветом ассоциируется?
- Отвратительным ядовито-желтым. Таким был дым, затянувший небо над Ленинградом, когда в августе 1941 года горели Бадаевские склады, где хранился основной запас продуктов для города.
- Говорят, человек, который в детстве недоедал, до конца жизни не может наесться. Это правда?
- Да, ем ужасно много. И крошки со стола собираю в горсть. Блокадная привычка.
- А голод на что похож?
- Знаете, холод, голод, страх - это все одна упряжка.
Хотя с другой стороны... Как-то зашел в соседнюю квартиру, а там в озаренной солнцем комнате лежали две сестры. Девушки умирали, у них уже не было сил встать. При этом они выглядели веселыми, даже счастливыми. Никакой муки или страдания на их лицах я не увидел. Удивительно.
У меня нет логичного объяснения, но убежден: когда человек переносит тяжелые страдания с отвагой и бесстрашием, это облегчает его состояние. Способность нашего народа не унывать спасала в самое трудное время. Например, после запрета упоминать блокаду ленинградцы сложили частушку:
- Бывали дни веселые.
- По сорок дней не ел.
- Не то чтоб было нечего,
- А просто не хотел.
- Черный юмор. Под стать меланхолии четырнадцатилетнего мальчика.
- Возможность увидеть хорошее есть всегда.
Знаете, мой друг Михаил Войцеховский, умерший вот на этом диване, говорил: человек обязан прозревать животворящую истину в ее отрадном присутствии...
- Последний вопрос. А у мира цвет есть?
- Должен быть!
Светлый. Как солнечный летний день. Яркий. Как мечта.
Поделюсь еще одним наблюдением. Вы в курсе, что во время войны победу не поминали всуе? Уже потом, после 9 мая 1945-го, слово загремело со всех сторон. А тогда говорили только о мире.
Именно эти три буквы с трогательными и наивными завитками я увидел зимой 1941-го в землянке у линии фронта. Кто-то написал "МИР" на столбе, поддерживавшем свод...
Какого же он цвета, мир? Наверное, розового. Как рассвет в разгар белых ночей.
В завершение скажу главный вывод, к которому пришел за прожитые 95 лет.
Человек - прекрасное существо. И видеть Бога мы можем только в людях.
Санкт-Петербург - Москва