Легенды, тайны, красивые сказки о себе (она их звала "пластинками"), наконец сплетни и, сквозь захлебывающийся восторг мемуаров о ней - вдруг невероятные, порой скандальные, "проговорки". Невольные, но которые лишь подтверждают: она была совсем не такой, какой хотела казаться... Так какой же тогда была?
Она - великая Ахматова.
На старости лет сказала о себе: "Есть одна Ахматова, есть другая, а есть еще и третья". И тогда же призналась: "Никогда не знала, что такое счастливая любовь". Это она-то, создавшая редкие по силе стихи о любви? Она, у кого было три мужа, любивших ее, и вдруг несчастна? Да так ли это? И бывает ли у поэтов счастливая любовь?
Не знаю, не знаю. Но вот три истории и три облика любви Ахматовой...
Великан Анреп (Петербург, Тучков пер., 17/20)
Знаете ли вы, что Ахматову никто и никогда не видел, например, танцующей? Что в молодости она была сумасшедше гибкой? Могла, скажем, на спор достать с пола зубами спичку, воткнутую в коробок, закинуть ногу за шею и даже, "сохраняя при этом строгое лицо послушницы", пролезть под стулом, не вставая с него. Спесивцева, балерина, изумлялась: "Так сгибаться... у нас в Мариинском не умеют"...
Все в жизни Ахматовой было таинственно и почти мистично. Известно ли вам, что в пять лет она нашла на улице брошку в виде лиры, и бонна сказала ей: "Значит, ты будешь поэтом"? Что училась в Смольном институте, откуда была отчислена за лунатизм: ночами, во сне, бродила по длинным коридорам Смольного. Что два года сидела в 6-м классе гимназии? Что необъяснимым образом чуяла свой путь? Не поверите, но в 15 лет скажет матери, когда та покажет дачный домик, где она родилась, что "здесь когда-нибудь будет мемориальная доска".
"Боже, как плохо я тебя воспитала", - огорчится мать. И напрасно: к 100-летию Ахматовой бронзовый барельеф ее будет-таки установлен там, под Одессой.
Впрочем, меня, помню, больше всего поразило, что она любила... лыжи. Она и лыжи? И знаете, где каталась на них? По замерзшей Неве до Стрелки, под мостами, вдоль набережных. И было это, когда у нее уже родился сын, вышла первая книга и когда она в одночасье стала вдруг известным поэтом.
Жила тогда в Тучковом переулке, на "Тучке", как они с Гумилевым называли снятую здесь комнатку. И вот там она, светская дама, "Гумильвица", как шутя звали ее остряки, хватала по утрам лыжи и спускалась на лед реки. И знаете с кем каталась? С влюбленным в нее поэтом и критиком Николаем Недоброво, автором лучшей, по ее мнению, статьи о ней. Вот он-то на свою беду и познакомит ее со своим другом Борисом Анрепом, воином, поэтом и удивительным художником.
Фотографии Анны АхматовойРоман с Анрепом случится, как напишет она, "в три дня". На третий он уедет на фронт. Удивительно, но ему она посвятит более 30 стихов. О тех днях вспоминал и он: "Мы катались на санях, обедали в ресторанах, и все время я просил ее читать мне стихи; она улыбалась и напевала их тихим голосом". История этой любви не может не поражать. Еще до знакомства их Недоброво написал Анрепу: "Красивой ее назвать нельзя, но внешность ее настолько интересна, что с нее стоит сделать и леонардовский рисунок, и генсборовский портрет маслом... а пуще всего поместить ее в самом значащем месте мозаики, изображающей мир поэзии".
Эх, эх, Недоброво, увы, не узнает, что спустя полвека эта идея его будет осуществлена его другом просто буквально.
Кто же такой Анреп, этот "великан с неукротимой жизненной силой, чувственный и темпераментный"? Так вот, ему было 32, когда он, живший в Лондоне в собственном доме, решил вернуться в Россию. Приехал с началом Первой мировой, чтобы оказаться в русской армии. До того учился в частных школах Англии, окончил училище правоведения в России и юрфак университета. Семь лет был женат на Юнии Хитрово, правда, женился по требованию обеих семей, поскольку, как говорилось тогда, "скомпрометировал" Юнию. Был весел и беспечен как художник, любвеобилен и отважен как поэт.
"Ужасы войны его только развлекали", - напишет о нем его друг, знаменитый впоследствии Олдос Хаксли. Но с фронта он будет являться к Ахматовой в каждую командировку. Однажды привезет ей деревянный крест, найденный в разрушенной церкви в Галиции: "Нехорошо дарить крест: это свой "крест" передавать. Но вы уж возьмите". Она в ответ подарит ему бабушкино кольцо с черным камнем, которому приписывала таинственную силу. Он вспомнит: "Я закрыл глаза. Откинул руку на сидение дивана. Внезапно что-то упало в мою руку... это было черное кольцо. "Возьмите, - прошептала она. - Вам".
Когда началась Февральская революция, Анреп под пулями приходил к Ахматовой по льду Невы на Выборгскую сторону, где она жила у подруги (ул. Акад. Лебедева ул., 6 Ф). "Не потому, что любил, - говорила она. - Ему приятно было под пулями пройти". Он же напишет: "Звоню, дверь открывает Анна Андреевна. "Как, вы? В такой день? Офицеров хватают на улицах". - "Я снял погоны"... Они заговорят о толпах на улицах, о том, чем все это закончится. "Будет то же самое, что во Франции во время... революции, будет, может, хуже"... Но именно тогда он и скажет, что уезжает в Англию навсегда, что любит "покойную цивилизацию разума, а не... политический бред".
Позже Гумилев, оказавшись вслед за ним ненадолго в Лондоне, напишет Ахматовой, что тот вспоминает о ней. Гумилев привезет ей в подарок от Анрепа серебряную монету времен Македонского и нечто более практичное - шелк на платье. Сам Анреп вспоминал, что когда отдавал Гумилеву свои дары, тот вдруг театрально отшатнулся: "Борис Васильевич, как вы можете просить передать это, ведь она все-таки моя жена!" - "Я, - пишет Анреп, - рассмеялся: - Не принимайте просьбы дурно, это... дружеский жест"...
"Он не любил вас?" - спросит потом Ахматову об Анрепе Павел Лукницкий, биограф Гумилева. "Он... нет, - ответит она рассеянно, - конечно, не любил... Но он все мог для меня сделать - так вот просто". И это правда! Ведь именно Анреп, став выдающимся мозаичистом, в Национальной галерее в Лондоне, где ему предложат выложить многофигурную мозаику, создаст в центре композиции под названием "Сострадание" лик и фигуру Ахматовой. Точь-в-точь как предлагал ему когда-то Недоброво!..
Впрочем, была еще одна встреча их, но в Париже и полвека спустя. Анреп напишет, что у него было чувство, будто он предстал перед Екатериной Великой. А Ахматова скажет: "Он был как деревянный... Мы не поднимали друг на друга глаз, мы оба чувствовали себя убийцами"... Неизвестно, правда, узнала ли она при жизни, что он просто боялся: а вдруг она спросит его о ее "черном кольце", которое он, увы, нечаянно потерял?..
Комиссар Лурье (Петербург, Миллионная ул., 5/6)
А в этом доме ворота ныне вряд ли можно закрыть - они почти вросли в землю. Но 100 лет назад Ахматова была столь худа, что легко проползала под ними, чтобы, смеясь над ревнивым мужем, идти гулять с подругой Судейкиной и мужем ее - самим комиссаром Музотдела Наркомпроса Артуром Лурье...
"Каждый талантливый человек должен быть эгоистом, - сказала как-то Ахматова. - Талант должен... ограждать себя". И для нее даже любовь была порой "полем битвы" за первенство в стихах. Верите ли, но когда она однажды нашла в гумилевском пиджаке записку от женщины, то вместо упреков запальчиво крикнула ему: "А все же я пишу стихи лучше тебя!.." Теперь Гумилев был женат на другой, а она в этом "доме с воротами" жила с Шилейко, вторым мужем своим, к которому сама пошла, ибо чувствовала себя "черной" и думала - "очищение будет"...
Шилейко был гениален. Знал, говорят, 52 языка. Был ассириологом, знатоком клинописных текстов. Что говорить, в двадцать три года ему предлагали кафедру в Баварии! И все в нем, чей характер, пишут, был "не сахар", выглядело странным и необычным. Даже шутки. Ахматова вспоминала: "Мог поглядеть на меня, после того как мы позавтракали яичницей, и произнести: "Аня, вам не идет есть цветное". Иногда шутил удачно: "Я не желаю видеть падение Трои, я уже видел, как Аня собирается в Москву". А иногда едко издевался над ее безграмотностью; она и впрямь писала порой с дикими ошибками: "выстовка", "оплупленный", "разсказал". Любила "выворачивать" язык: вместо "до свиданья" говорила "данья", вместо "письмо" - "пимсо". И была как бы накоротке с великими: прочитав что-то у Пушкина, могла крикнуть: "Молодец, Пушняк!"
Впрочем, Шилейко иногда и вещал: "Когда вам пришлют... мантию из Оксфорда, помяните меня в своих молитвах!" И ведь напророчил...
Но главное, он, который звал ее в письмах "моя лебедь", "ласый Акум", "добрый слонинька", оказался страшно, неправдоподобно ревнив. Принуждал, к примеру, рвать, не читая, письма, запрещал выступать перед публикой. И из ревности, уходя из дома на Миллионной, запирал ворота, чтобы не ушла. Спасать ее начал как раз Лурье, который жил ныне с ее подругой Олечкой Судейкиной - актрисой, танцовщицей, художницей.
Не сразу, но Ахматова переберется к ним - в дом Пашковых (наб. Фонтанки, 18), в дом, где во дворе
- Под деревом плясала детвора,
- В восторге от шарманки одноногой,
- И била жизнь во все колокола...
- А бешеная кровь меня к тебе вела,
- Сужденной всем, единственной дорогой.
"К тебе" - это как раз к Лурье. А "бешеная кровь" - ее кровь, "ведьмушки", как звала себя тогда.
Настоящее имя Лурье, чьей "сладчайшей рабой", по ее словам, она стала, было Наум Лурья. Артуром назвался в честь Шопенгауэра. Еще, кокетствуя, звал себя Артур-Винсент - в честь Ван Гога. С ним у Ахматовой уже был "бурный роман" в 1913 году, после которого он жаловался, что она, как коршун, разорила его семью, и называл ее, как и товарищ Жданов назовет потом, "блудницей". Тогда, закончив консерваторию, он верил, что "призван открыть... новую эру в музыке". "Эра" требовала другой нотной системы и даже рояля с двойной (трехцветной, кажется) клавиатурой.
"Было несколько свиданий, - отмахивалась позже Ахматова, - потом расстались". Но так ли? Некая Ирина Грэм, одна из последних любовниц Лурье, рассказывала, что познакомились они на каком-то литературном собрании. "Сидели рядом... Окинув соседа высокомерным взглядом, Ахматова (ей было уже 24 года. - Авт.) спросила: "А сколько вам лет?" - "Двадцать один", - важно ответствовал Артур... После поехали в "Бродячую собаку" и проговорили всю ночь". Это оттуда и "стаканы ледяные" из ее стихов, и "друга первый взгляд, беспомощный и жуткий". Несколько раз к столику подходил Гумилев: "Анна, пора домой", но она не обращала внимания. А под утро они с Артуром отправились на острова. "Было... как у Блока, - рассказывал Лурье. - "И хруст песка, и храп коня"...
И вот новый роман Ахматовой с ним же, но уже в доме Пашковых. Год жила здесь, но теперь втроем с Ольгой. Потом признается Ольшевской, московской подруге: "Мы не могли разобраться, в кого из нас он влюблен", но имя Артура не назовет. А позже, говоря об Ольге, подтвердит: "Мы обе любили одного человека". Но кого - опять не скажет. Может, и первого мужа Ольги - художника Судейкина, а может, все-таки Лурье. Впрочем, здесь важно слово "любила"; его, если не в стихах, Ахматова произносила редко...
Anno Domini
Как жили в доме Пашковых, известно мало. По крупицам можно собрать кое-что из воспоминаний. Например, все получали здесь академический паек. Пайки устроил Горький, и Ахматова, увидев однажды из окна въезжающую во двор лошадь, грустно пошутила: "Вот едет горькая лошадь..." В пайке была конина, крупа, соль, табак, жиры и плитка шоколада. Когда кто-то в разговоре с Горьким посмеется над этой плиткой, тот глубокомысленно заметит: "Все люди немного дети... Революция их обидела. Нужно им дать по шоколадке, это многих примирит с действительностью".
Еще известно, что жила тут старуха Макушина, кухарка, которая держала под подушкой топор, а под матрасом - единственное свое "сокровище" - юбилейную книгу "Трехсотлетие дома Романовых". Толку от кухарки было мало, Ахматова утверждала, что и готовила, и посуду мыла, и в лавку бегала сама. "Скоро встану на четвереньки, - шутила, - или с ног свалюсь". Но именно от Макушиной Ахматова получила прозвище "Олень", которым даже подписывала свои записки. Просто кухарка считала, что Анечка да Олечка бездельничают - упрекнула в этом Судейкину и добавила про Ахматову: "И та тоже! Раньше хоть жужжала, а теперь распустит волосы и ходит, как олень!" Обе обиженные чуть не умерли от смеха. "Жужжанием" старуха называла вечное бормотание поэта, проговаривавшего возникавшие у него стихи.
Сюда к Ахматовой приходили Мандельштам, Сологуб, Петров-Водкин, Татлин, Михаил Кузмин. "Пили чай, - пишет в дневнике Кузмин. - У Ольги Афанасьевны ноты, книги, пирог с кашей, но Артур все-таки какой-то поросятка".
Да, Лурье мало кто любил. На него, подмявшего под себя все музыкальные издательства, композиторы жаловались даже Ленину. Асафьев, например, говорил, что как музыкант он все-таки даровит, но подл. Знакомая Ахматовой, Вера Знаменская, назвала его "сальным пошляком-циником" и писала, что он подсовывал ей книжечку с "порнографическими гравюрками". Даже брат Артура, и тот его стыдился - того, например, что он кичился близостью к Ахматовой. Но она, будто не видя этого, говорила ему: "Я - кукла ваша", звала его Арик, иногда Горюшко. Случалось, топала на него ногами: "Тебе нужна тигрица, а не женщина!.." Артур же смеялся в ответ: "Эх, ты, горбоносик-глазенап".
А однажды легко "подарил" название ее пятой книги. Она мучилась: как назвать, ну как? "Очень просто, - сказал Лурье и показал на надпись, выбитую на фронтоне дома, мимо которого шли, - "Anno Domini". Так и назвала: "Anno Domini MCMXXI", что с латинского означало "В Лето Господне 1921". Но все у них оборвется в 22-м, когда комиссар Лурье сбежит за границу. "Я очень спокойно отнеслась к этому, - напишет она. - Когда уехал - стало так легко!.. Я как песня ходила... 17 писем написал, я ни на одно не ответила..."
"Как это ни странно, - сказала однажды наша "ведьмушка" - но культурность и образование женщины измеряется количеством ее любовников". Я, кстати, заметил: эта мысль особенно нравится самим женщинам. Не знаю, много ли дал ей Лурье, но вот она ему, как выяснилось, дала много. Это ведь она больше десяти лет навещала родителей Лурье, которых он бросил. Это ведь на ее стихи он будет писать музыку, забрасывать ее письмами и сожалеть, и плакать о ней на чужбине до самой смерти.
В жизни они уже не увидятся. Ирина Грэм напишет потом, что Артур умел давать женщинам истинное "блаженство" - "мороз по коже". Что у него было много любовниц, в том числе с челками и носами с горбинками, но в спальне его всегда стояла карточка Ахматовой. И, наконец, перед смертью - а умрут Артур и Анна в один год - Лурье якобы сказал: всегда искал вторую такую, пока не понял, что "двух Ахматовых не бывает".
Николай Пунин (Петербург, наб. Фонтанки, 2/36)
Странно, но она почти всегда шла к мужчине первой. Сама выбирала. И Пунин, третий муж ее, не стал исключением. В этом вот доме на Неве, у шестого окна от угла с Фонтанкой, в ее узкой комнатке, их отношения длились уже третий год. Более того, две комнатки здесь для нее и все той же Судейкиной нашел, кажется, именно Пунин, тогда чуть ли не художественный директор фарфорового завода. Жилье дали Ольге: она делала для завода фарфоровые фигурки, многие из которых ныне в музеях России, Франции и Бельгии. Может, оттого Ахматовой и досталась здесь маленькая комната, а Оле - большая и светлая.
Вход в квартиру был со двора - 13 ступенек вверх. Они да несколько старых деревьев, думаю, помнят еще женщину в черном шелковом платье, с белым платком на плече, в белых чулках и черных туфлях - все "единственное у нее тогда". Поперек ворот дома, в наводнение 1924 года, лежала выброшенная на берег лодка. "Вода была выше колен, но совсем теплая, - напишет Пунин. - В газетах сказано, что наводнение - наследие царизма"... Пунин не был уже тем левым комиссаром, ортодоксом, который в печати даже Гумилева назвал как-то "гидрой реакции". Теперь, когда Чуковский спросит Ахматову: "Чем кончится внезапное поправение Пунина?", она усмехнется: "Соловками".
И накликает - Пунина не только три раза арестуют потом, он и умрет в лагере.
А вообще у нее бывали тут Сологуб, Петров-Водкин ("их наказание", поскольку он часами молчал и "делал улыбку" в стиле "добро пожаловать"), даже пьяный Есенин, ввалившийся как-то с Клюевым. Но лучше всех описал визит сюда художник Анненков, который однажды под проливным дождем проводил сюда Судейкину. "Оленька провела меня в свою комнату... "Ложись на диван, - сказала, - уйдешь утром, авось подсохнет". Она подняла с полу коврик и прикрыла им меня. "Немножко грязненький, но все же согреет"...
Утром их разбудила Ахматова. Вошла с подносом, на котором были чашки, липовый чай, сахарин и ломтики хлеба. Ливень кончился, сквозь оконные шторки светило солнце. Ахматова поставила поднос и села на край кровати. "Я придвинул стул и - втроем, - мы весело позавтракали..." Через полвека, в Париже, Анненков хлебосольно "отплатит" Ахматовой уже обедом, мешая его с горькими слезами памяти. Да, двое из них окажутся в эмиграции. Единственным исключением стала завязавшаяся здесь дружба Ахматовой с женой Мандельштама Надей. Та не без ехидства опишет позже секреты обольщения "по Судейкиной": чашки должны быть тонкие, а чай крепкий, темные волосы гладкими, а светлые - взбивать и завивать. И - тайна успеха: "не сводить "с них" глаз, глядеть "им" в рот - "они" это любят". Надя не раз потом наблюдала здесь эти "маневры". Говорила, что Ахматова, "равнодушная к публике, овациям... обожала аудиторию за чайным столом... Я говорю: "Ануш, там идут к нам", и она спросит: "Что, уже пора хорошеть?" "И тут же - по заказу - хорошеет"...
Такой любил ее Пунин. Любил "зубы со скважинками... большой лоб и особенно ее мягкие волосы". Но понимал: счастье его всегда будет ускользающим. Еще и потому, что она не только уже изменяла ему, но говорила об этом. Плакала, но говорила: "Думаешь, я верная тебе?.."
Наконец, он же помнил, как хватал ее на мосту окровавленными руками...
В тот день она пошла на именины к пушкинисту, мужу своей подруги Щеголеву, на Дворянскую (ул. Куйбышева, 10). "С Замятиным и другими ходили куда-то", - рассказывала потом. Пунин, не застав ее дома, побежал встречать. На Троицком увидел всех. И Ахматову под руку с Замятиным. Пунин вскрикнул: "Анна Андреевна, мне нужно с вами поговорить!.." Замятин ретировался. В руках у Ахматовой был букет. Пунин выхватил его. Цветы полетели в воду. Когда нагнали компанию, ее спросили: "А где же ваш букет?" - "Я, - закругляла она, - приняла неприступный вид!.."
Это пересказ истории ее глазами. Он же пишет, что всегда не любил, когда она ходила к Щеголевым - "там много пьют и люди развязны". "И вдруг вечером, - заносил в дневник, - когда я уговорился прийти к ней, ее не было дома - за ней зашла Замятина, и они ушли... на час, как сказала Судейкина. Я стал ждать... Все закипало во мне дикою ревностью. Около часа я пошел к дому, где живет Щеголев, через Троицкий... Она шла под руку с Замятиным, в руках у нее были цветы. Замятин был пьян, я в каких-то нелепых, но, вероятно, внушительных выражениях попросил Замятина оставить Анну... Замятин явно струсил и "ретировался" к отставшим Федину и Замятиной". Вот тогда Пунин и вырвал у нее букет и, изорвав цветы, кинул их в Неву. "Я помню то чувство наслаждения, когда слышал хруст ломающихся цветов; была кровь, вероятно, от розы, и ею я запачкал Ан.".
Потом в ее комнате Пунин плакал и все просил отдать ему крестильный крестик, подаренный ей. И она плакала, "щеки ее были мокры, она сердилась и плакала..." Впрочем, почти тогда же он напишет своей жене об Ахматовой: "Неповторимое и неслыханное обаяние ее в том, что все обычное с ней необычно и необычно... так что и... "пороки" ее исполнены такой прелести, что естественно человеку задохнуться". Вот так! А через год признается Ахматовой, что "не может без нее", и это станет фактически предложением.
P.S. В "Новогодней балладе" Ахматова еще до того напишет, что, встречая Новый год в одиночестве, она накроет стол на шестерых. Пятерых она уже потеряла: не было ее любимых Князева, Анрепа, Недоброво, Лурье и Гумилева. Анреп и Лурье - за границей, Князев, один из персонажей ее "Поэмы без героя", застрелился, Недоброво умер, а Гумилев два года как расстрелян. Было что вспомнить, да?
Но для кого шестой прибор - вот тайна!
Впрочем, в недавно изданных дневниках Пунина я прочел: "30 декабря. Кончилось. Как после яда, только устало сердце... Я шестой гость на пире смерти... и все пять пили за меня, отсутствующего, а у меня такое чувство, как будто я никогда не умру"...
Что ж, это правда - он и не умрет теперь, пока мы будем помнить Ахматову. Как будем помнить шестое окно, где все это происходило. Окно не на Неву - в вечность.
Петербургская адресная книга Анны Ахматовой
- 1912 г., август - Невский пр., 81 (сохр.);
- 1912-1914 гг. - Тучков пер., 17/20 (сохр.);
- 1915 г., апрель-май - Бол. Пушкарская ул., 3 (сохр.);
- 1917-1918 гг. - Акад. Лебедева ул., 6 Ф (сохр.);
- 1918 г. - Марата ул., 65/20 (сохр.);
- 1918 г. - Марсово поле, 7 (сохр.);
- 1919-1920 гг. - наб. Фонтанки, 34 (сохр.);
- 1920-1926 гг. (с перерывами) - Миллионная ул., 5/6 (сохр.);
- 1921 г. весна - Чайковского ул., 7 (сохр.);
- 1921-1923 гг. - наб. Фонтанки, 18 (сохр.);
- 1923-1924 гг. - Казанская ул., 3 (не сохр.);
- 1924-1925 гг. - наб. Фонтанки, 2/36 (сохр.);
- 1924-1952 гг. (с перерыв.) - наб. Фонтанки, 34 (сохр.);
- 1938 г. (три месяца) - Моховая ул., 11 (сохр.);
- 1939 г. - Кирочная ул., 8-а (сохр.);
- 1941 г., сентябрь - кан. Грибоедова, 9/2/4 (сохр.);
- 1944 г., май-сентябрь - Кутузова наб., 12/10 (сохр.);
- 1952-1961 гг. - Кавалергардская ул., 4 (сохр.);
- 1961 г., июнь - Казанская ул., 10 (сохр., перестр.);
- 1962-1966 г. - Ленина ул., 34 (сохр.).