В июле 1914-го впервые в русской истории проводился действительно всеобщий призыв на военную службу: в первые же дни войны деревня потеряла около 2,5 млн человек или 14 процентов всей работников-мужчин2. Положение усугублялось тем, что начало мобилизации пришлось на период страды при достаточно неблагоприятных видах на урожай 1914 года в Европейской России. В кратчайшие сроки и в небывалых ранее масштабах местные власти вынуждены были решать огромное количество проблем как организационного (обеспечение сопровождения, питания), так и информационного (информирование призывников об условиях содержания их семей) характера.
Необходимость призыва была воспринята в провинции как данность, не вызывающая ни капли сомнения3.
Патриотический подъём, захвативший общественное сознание как некое подобие эпидемии, был омрачён рядом случаев агрессивного поведения призывников в восточной части Европейской России, главным образом, в Самарской, Саратовской, Уфимской и Пермской губерниях. Волнения, вызванные мобилизацией и именуемые в полицейских документах "пьяными бунтами", а в советской историографии "стихийным выражением ненависти народных масс к грабительской войне, затеянной империалистами"4, были обусловлены рядом объективных причин.
В новых условиях реализовать прежний ритуал проводов в армию стало достаточно проблематичным. Объясняя поведение призывников "взрывом озорских и буйных наклонностей в сельской местности", отмечая "уверенность (запасных - О. С.) в своей безнаказанности, по примеру таких же грабежей при мобилизации во время войны с Японией, когда нападения на винокуренные лавки и расхищение вина из них в Саратовской губернии почему-то не получили возмездия"5, местные власти невольно фиксировали существование определённого поведенческого стереотипа.
В крестьянском сознании подобное поведение оправдывалось именно жертвенным характером войны ("перед смертью всё дозволено"): "Эх, вначале, как погнали нас семнадцатерню из деревни, ничего не понятно, а больше плохо… Ух, и заскучали мы… На каждой станции шум делали, матерно барышень ругали, пели что часно, а весело не было…"6 В образе "солдата" традиционно главной темой, обусловленной одним из первичных инстинктов человека, был страх смерти. Ощущение возможности или неизбежности её снимало многие ограничительные поведенческие запреты патриархального общества. Первая мировая война, с её затяжным характером, неясными целями и масштабностью социокультурного воздействия вообще многократно усилила звучание архаических образов: "Загулял я тогда на целую неделю. Сильно с тоски да со страху баловал тогда"; "Нету того страху страшнее... Куда идти? Не идёшь, в кучу сбились... Молоденькие криком воют, по-зверьи..."7 Именно массовость подобных суждений позволила Софье Федорченко вывести литературный образ: "С водкой сердцу в кулак не вступить. Кабы водку не запретили, не добыть бы нам свободы"8.
Проведение мобилизации в разгар полевых работ нашло отражение в требовании обеспечения семей запасных государственными пособиями9. В документах губернских жандармских управлений особо отмечалось, что малейшая проволочка с оформлением документов на получение пособия вызывала ропот и возмущение среди "жён призванных"10.
Непосредственным фактором радикализации массовых настроений становилось и распространение стереотипов деструктивного поведения среди крестьянской молодёжи. Деревня пожинала плоды своей эмансипации. Пробуждение личности и стремление отстоять своё достоинство, развитие частной инициативы и предприимчивости расширяли рамки вседозволенности и способствовали развитию отклоняющегося поведения, в том числе и в криминальной форме, что, в свою очередь, способствовало количественному росту мелкой преступности11. Рассматривая делопроизводственную документацию губернаторских канцелярий, исследователь невольно приходит к выводу о росте социальной конфликтности как своеобразной психологической реакции деревенского социума на начало войны. Перспективы грядущей мобилизации послужили дополнительным фактором снижения роли сельской общины как социального контролёра, а, следовательно, к росту проявлений девиантного поведения в подростковой среде12.
Несмотря на существование официального запрета на ношение даже холодного оружия13, широкое распространение в молодёжной среде получили самодельные "курковые пистолеты", сопровождавшие теперь хулиганские выходки деревенских парней14. Косвенным указанием на масштабы недовольства являются статистические данные о жертвах среди участников волнений призывников. Так, по данным А. Б. Беркевича, за период мобилизации, с 19 июля по 1 августа 1914 года, при подавлении выступлений было убито и ранено 505 "мятежников" и до 106 должностных лиц15. К действительно ожесточённым выступлениям призывников можно отнести события в Саратовской губернии, где количество жертв измерялось десятками.
18 июля призванные запасные Маисской волости Городищенского уезда Пензенской губернии в числе 215 человек разгромили по пути следования казённую винную лавку в селе Столыпине того же уезда и уничтожили вино. Для обеспечения порядка губернатор направил в село роту пехоты. На следующий день в Столыпине вновь была разгромлена винная лавка. Многие призванные изменили маршрут следования, значительная часть разбрелась по лесу. 21 июля партия запасных Краснослободского уезда избила двух стражников, которые сопровождали мобилизованных, потом крестьяне набросились на пристава. В результате тому пришлось применить оружие, и один из призывников был ранен16.
Вскоре среди запасных появились и первые жертвы. Во время следования на станцию Арапово Пензенской губернии, 22 июля, партия запасных в количестве 1400 человек совершила нападение на винные лавки с целью их разграбления. К моменту прибытия мобилизованных на станцию психологическое напряжение достигло предела, и попытка полицейских властей применить насилие вызвала настоящий мятеж. Крестьяне пустили в ход все имевшиеся в их распоряжении подручные средства (палки, камни), стражники открыли ружейный огонь. В ходе подавления бунта 6 человек было ранено и один убит17.
В городе Ставрополе Самарской губернии, где находился сборный пункт, поводом для волнений послужило повышение цены на хлеб. 21 июля мобилизованные разгромили несколько лавок и магазинов, была предпринята попытка нападения на казначейство. В ходе подавления беспорядков двое их участников были убиты, а один из стражников - ранен18.
В Саратовской губернии ситуация обострилась до предела. "Объявление мобилизации, - отмечал саратовский губернатор, - сопровождалось высоким подъёмом в городах и взрывом озорства и буйных наклонностей обычно спокойного населения сельских местностей. Крутые меры, вплоть до расстрела толпы в Царицыне и Вольске, обнародованные по телеграфу сведения об обеспечении семей запасных, а равно уничтожение казённого вина в течение нескольких дней восстановили порядок"19. В Царицыне, где жертвы были наиболее многочисленными (21 июля погибли 20 и были ранены 24 участника беспорядков), беспорядкам способствовало отсутствие достоверной информации относительно выдачи пособия семьям запасных. Основную роль в беспорядках, вылившихся в разгром сборного пункта, сыграли жёны призывников.
Скопление значительных масс людей в непосредственной близости от сборных пунктов, общность эмоционального восприятия происходившего, ощущение состояния фрустрации как блокировки всех надежд в дополнение к особенностям крестьянской психологии - склонности к коллективным способам мышления и поведения - всё это приводило к такому состоянию сознания, при котором оказывалось достаточно любого, даже самого незначительного повода, чтобы началась реакция релаксации предельных состояний психики, переход социальной динамики на уровень агрессии. Сам повод выполнял исключительно функцию провоцирования толпы на решительные действия и не отражал реального содержания социальных ощущений20.
Объявление "Высочайшего повеления о призыве ратников" в координатах родового сознания стало сигналом к запуску процессов слухообразования, формировавших в крестьянской среде представления об обоснованности, освящении традицией, а, значит, и законности данных форм поведенческой практики. Распространение слухов о предстоящих либо состоявшихся винных погромах свидетельствовало также о востребованности традиции "гульбы" призывников. Так, в селе Ольховка Царицынского уезда Саратовской губернии слухи о готовящемся разгроме винных лавок появились сразу же после объявления о мобилизации. И хотя погрома удалось избежать, показательной является реакция призываемых на отказ пристава открыть питейные заведения. Мобилизованные заявили, что они "всё равно разобьют обе лавки, а на замечание пристава, что за это они понесут строгую кару, призываемые ответили, что бояться им нечего - "всё равно убьют на войне"21. Аналогичное высказывание прозвучало во время винного погрома в селе Баланде Аткарского уезда той же губернии 25 июля. Мобилизованный С. Растригин обратился и к полиции, охранявшей лавку, и к толпе крестьян: "Давайте вина, не разбегайтесь, пусть лучше здесь убьют, чем на войне, бегите к церкви, звоните…"22
В селе Подкуйково Камышинского уезда Саратовской губернии разгрому винной лавки предшествовали слухи об уничтожении призывниками всех питейных заведений в уездном центре. Во избежание беспорядков 22 июля староста посоветовал продавщице начать реализацию спиртного, однако некоторое время спустя запасные потребовали бесплатной раздачи, а затем последовал полный разгром заведения23. Иногда "пьяные бунты" становились общим для деревни делом24. Но чаще в полицейских сводках фиксировалось преимущественное участие в погромах молодёжи. Так, в селе Солодча Саратовской губернии в разгроме "казёнки" 26 июля участвовала в основном "всё молодёжь". В числе обвиняемых по делу о разгроме винной лавки в селе Переезд Аткарского уезда той же губернии 23 июля оказалось семь подростков 12-16 лет, освобождённых в дальнейшем от ответственности по малолетству, в том числе три девочки. В общей сложности, к денежному штрафу или тюремному заключению было приговорено 43 человека, 18 из которых были моложе 30 лет25.
В то же время заметным явлением в саратовской деревне стало трезвенное движение. Ещё до весны 1915 года состоялось принятие приговоров о введении полного запрета на торговлю спиртным и закрытии винных лавок в Березниковском, Воскресенском, Глотовском, Максимовском, Синодском и Барановском сельских обществах Вольского уезда и в Мещерском - Сердобского уезда26. Это ещё раз подчёркивает стихийный характер винных погромов. С другой стороны, кража и, естественно, распитие до 100 и более вёдер водки создавали ощутимую угрозу стабильности крестьянского мира, его хозяйственной устойчивости.
Интересна проблема трансформации крестьянского досуга во время войны, напрямую вытекавшая из запрета свободной продажи питий. И здесь важно подчеркнуть, что при всей идеализации умиротворённой деревни в годы войны корреспонденты-священники в большинстве случаев отмечали, что на смену употреблению горячительных напитков в крестьянскую повседневную культуру пришли азартные "картёжные" игры. Другая альтернатива - чтение газет - оказалась на периферии крестьянского интереса27.
Запрещение торговли горячительными напитками способствовало распространению тайной продажи алкогольной продукции, нередко не отличавшейся хорошим качеством ("кислушки", "савраски" и т. д.). Распоряжения местных властей в этом отношении являются косвенным свидетельством сохранения ритуально-обрядовой функции вина в русской бытовой культуре. Так, вслед за закрытием казённых винных лавок последовали распоряжения сначала о воспрещении появления в общественных местах в состоянии явного алкогольного опьянения (в Пензенской губернии подобное постановление вышло уже 6 августа 1914 года), а затем, осенью 1914-го - о воспрещении продажи спиртосодержащего кваса, мёда и других опьяняющих напитков. Однако, несмотря на введение такого запрета (в Пензенской губернии - 6 ноября), в полицейской документации продолжали фиксироваться отнюдь не единичные случаи незаконной торговли спиртным. Только в Городищенском уезде Пензенской губернии тайная продажа опьяняющих напитков осуществлялась в уездном центре, в сёлах Канаевке, Карамалах, Ильмине, Ивановке, Верхнем и Нижнем Шкафте, Золотарёвке, Юлове и других28. В Самарской губернии с 18 июля 1914-го по 1 января 1915 года было составлено 282 протокола по фактам тайной продажи спиртных напитков и отмечено 417 случаев появления в нетрезвом виде в публичных местах29.
Рост незаконного производства и потребления алкоголя отмечался и в 1915, и в 1916 годах. Так, согласно донесению помощника начальника Симбирского губернского жандармского управления по Алатырскому, Ардатовскому и Курмышскому уездам от 20 апреля 1916 года, "за отсутствием водки во многих сёлах стали варить мёд и брагу, а для крепости туда подбавлять разные одуряющие, а порой и ядовитые вещества"30. Рефлексию крестьянского сознания на запрещение продажи питий позволяют представить материалы анкетирования, проведённого Пензенским земством путём анонимного опроса деревенских жителей в сентябре-октябре 1915 года (его участниками стало около 2000 человек). 21,4 процента опрошенных мужчин и 18,2 процента опрошенных женщин напивались "ежедневно и допьяна", и лишь около 15 процентов крестьян можно было отнести к непьющим и умеренно пьющим ("никогда допьяна не напивались")31.
Массовые погромы казённых винных лавок и другие проявления деструктивного поведения, свойственные русскому крестьянству на начальном этапе войны, не имели в дальнейшем чётко выраженной динамики и представляли собой, пожалуй, первую эмоциональную реакцию деревни на ставшую суровой реальностью военную действительность. Однако крестьянин-ратник как носитель маргинальных этических идеалов, как своего рода простейший элемент толпы надолго получит "прописку" в городах региона, и стереотип "солдатского" поведения постепенно превратится из аномалии в норму повседневной жизни.
Первая мировая война- 1. Анфимов А. М. Российская деревня в годы Первой мировой войны (1914 - февраль 1917). М. 1962. С. 188-189.
- 2. Беркевич А. Б. Крестьянство и всеобщая мобилизация в июле 1914 г.//Исторические записки. Т. 23. М. 1947. С. 13.
- 3. Там же. С. 14.
- 4. Беркевич А. Б. Указ. соч. С. 8.
- 5. Крестьянское движение в России в 1914-1917 гг. М.; Л. 1965. С. 122-123.
- 6. Федорченко С. Народ на войне. М. 1990. С.25.
- 7. Там же. С. 25, 28.
- 8. Там же. С. 101.
- 9. Поршнева О. С. Менталитет и социальное поведение рабочих, крестьян и солдат России в период Первой мировой войны (1914 - март 1918 г.). Екатеринбург. 2000. С. 111.
- 10. Центральный государственный архив Самарской области. Ф. 468. Оп. 1. Д. 2127. Л. 4.
- 11. Миронов Б. Н. Преступность в России в XIX - начало ХХ в.//Отечественная история. 1998. № 1. С. 38.
- 12. Государственный архив Пензенской области (ГАПО). Ф. 5. Оп. 1. Д. 7978. Л. 37; Д. 7979. Л. 282-284; Д. 7985. Л. 70 и др.
- 13. В Пензенской губернии это сделали 6 сентября 1914 г.
- 14. ГАПО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 8014. Л. 26.
- 15. Беркевич А. Б. Указ. соч. С. 40-41.
- 16. ГАРФ. Ф. 102. Оп. 123. Д. 138. Ч. 49. Л. 9.
- 17. Там же. Л. 5.
- 18. Беркевич А. Б. Указ. соч. С. 16.
- 19. Там же. С. 17.
- 20. ГАПО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 7979. Л. 82.
- 21. Государственный архив Саратовской области (ГАСО). Ф. 1. Оп. 1. Д. 9469. Л. 107-107 об.
- 22. Крестьянское движение в России. С. 118-119.
- 23. ГАСО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 9469. Л. 41.
- 24. Там же. Д. 10301. Л. 61-63. Во многих случаях погромов удавалось избежать только путём уничтожения вина.
- 25. Там же. Д. 9469. Л. 11-12.
- 26. Там же. Д. 10301. Л. 65; Ф. 421. Оп. 1. Д. 3800. Л. 166-167.
- 27. Там же. Ф. 421. Оп. 1. Д. 3800.
- 28. ГАПО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 7978.
- 29. ГАРФ. Ф. 102. Оп. 124. Д. 60. Ч. 7. Л. 3 об.
- 30. Государственный архив Ульяновской области. Ф. 855. Оп. 1. Д. 1325. Л. 86.
- 31. Вестник Пензенского земства. 1915. № 7. 23 февраля. С. 124. Таблица составлена на основе обобщения данных 2167 анонимных листов, распространявшихся земством в сентябре и октябре 1915 года.