Новость не нарушила привычный рабочий график гендиректора Национального медицинского исследовательского центра радиологии.
С утра - операционная, потом - обход пациентов, консилиум с коллегами, участие в научной конференции, совещание с подчиненными... В таком режиме Андрей Дмитриевич живет и трудится уже много лет. И впредь не намерен сбавлять темп. Оно и верно: какие его годы?
2 августа академику РАН, доктору медицинских наук, заслуженному врачу России, профессору, главному онкологу Минздрава РФ Андрею Каприну исполнилось шестьдесят лет.
О месте рождения и происхождении
- Предпочитаете летать или ездить, Андрей Дмитриевич?
- Сейчас чаще пользуюсь самолетом, а раньше больше любил поезда. Много путешествовал с родителями по железной дороге. Поездки на машине тоже всегда нравились, хотя в последние годы и они случаются все реже. Время слишком спрессовалось, приходится чем-то жертвовать...
- Давайте все-таки представим, что мы в купе поезда. Не смотреть же молча на березки, верно? Как обычно представляетесь случайным попутчикам, которые не в курсе, кто вы?
- Признаться, не люблю распространяться о себе. Вот совсем.
Зачем нагружать чужих людей своими проблемами или невзгодами? Стараюсь щадить не только близких, но и далеких. Рассказал бы какой-нибудь анекдот и лег спать.
- Ну да, вагонные споры - последнее дело.
- Часто ведь не знаешь, кто оказался рядом. Да, порой встречаются открытые люди, нуждающиеся в слушателе. Таким лучше дать выговориться. Может, и отпустит. А самому-то к чему лезть с откровениями?
- Но сегодня нарушим правило. Я буду спрашивать, а вы - отвечать. Поехали?
Прочитал, что считаете себя уроженцем саратовской степи, а в биографической справке указано, что место вашего рождения - Москва.
- Объясню. Родился я в такой глубинке, где скорый поезд на Алма-Ату стоял лишь минуту.
Моя мама - глубокая москвичка, пять поколений ее семьи прожили в Сытинском переулке.
Папа переехал в столицу перед Великой Отечественной. Он был военным летчиком и перемещался по стране, куда Родина отправит. После войны командовал вертолетным поисково-спасательным полком, лично встречал первых космонавтов. Всех, кроме Гагарина. Когда полетел Юрий Алексеевич, папа еще не был комполка, да и приземлился тот вдали от заданной точки, но Германа Титова приветствовал уже папа.
Герман Степанович потом не раз бывал у нас дома. И Алексей Леонов захаживал, и Павел Попович.
Спускаемые космические аппараты поисковики ждали в степях Казахстана, поэтому и полк вертолетчиков откомандировали туда же. Вот и получилось, что на свет я появился в рабочем поселке Озинки. Это самый юг Саратовской области, граница с Казахстаном, сейчас там находится таможенный пункт.
Отец предполагал, что пойду по его стопам, стану военным, и держал в голове армейское правило: после окончания службы отставника, который не получил высоких званий и не совершил геройских подвигов, обычно отправляли доживать век по месту рождения. Москва, Ленинград или Горький ведь не резиновые. Словом, папа понимал: у меня есть шанс вернуться в Озинки. Он любил меня, я был поздним ребенком и единственным сыном. Отцу было сорок пять, когда я родился.
Еще есть две сестры: Кира Дмитриевна старше на двадцать лет, Елена Дмитриевна на пятнадцать.
В общем, папа договорился, чтобы меня записали москвичом. На всякий случай.
Он был мудрым и предусмотрительным человеком. Выглядел суровее, чем я, к нему было страшно подойти, но потом выяснялось, что папа открытый, добрый и удивительно тонкий. Хотя из образования у него лишь летная школа и военная академия.
Родом он из уездного городка Кадом Тамбовского наместничества. Теперь это поселок городского типа, где и сегодня живет немало Каприных. Все они - наши родственники. И не только там. Один корень.
- Происхождение фамилии знаете?
- В церковных книгах Кадома много загадочных записей. Версия такая: после войны 1812 года в те края сослали четыре десятка французских офицеров и часть состава итальянского корпуса. Днем они валили лес, а вечера проводили в городке, который славился своими кружевными мастерицами...
В итоге папина двоюродная сестра носила фамилию Бернарди. А Каприн, согласитесь, созвучно острову Капри. В Кадоме до сих пор есть улицы, где проживают потомки тех ссыльных.
Хотя доказательств появления фамилии Каприн у меня нет, это, скорее, из области легенд.
Прадед мой был зажиточным кулаком, его огромный дом и сейчас стоит. Шестеро сыновей уходили на все лето на лесоповал и сплав. В хозяйстве был целый табун - двадцать четыре лошади. Когда семью раскулачили, сыновья разъехались по стране - кто в Рязань, кто в Казань. Мой дедушка Василий Иванович подался в Москву, где было легче затеряться. Устроился токарем на завод "Клейтук".
Папа как-то предложил: пойдем, понюхаешь, где дед работает. Еще на дальних подступах к заводу стало невозможно дышать, так "благоухало" производство клея.
Дед рано остался один и больше не женился. Бабушка умерла в 1940-м, не дождавшись внуков. Отец в том же предвоенном году после окончания второго курса энергетического техникума в Москве был призван в армию. Он занимался в аэроклубе ДОСААФ, мечтал о небе и поступил в Ворошиловградскую военную авиашколу.
В начале 1942-го фронт вплотную приблизился к Донбассу, и школу эвакуировали в город Уральск. Курсантам раздали винтовки, проездные документы и велели своим ходом ехать в Алма-Ату. Добирались группами по четыре-пять человек - на поездах и перекладных. Папу, ставшего к тому времени командиром учебной летной эскадрильи, назначили старшим. Он всегда выделялся, на него можно было положиться. Кстати, в группе с отцом ехал Александр Ефимов, будущий маршал авиации и дважды Герой Советского Союза. Они дружили до конца жизни.
У одних групп дорога заняла полтора месяца, у других - два. В итоге добрались все, никто не сбежал, не дезертировал. Первое задание, которое получили выпускники авиационной школы: перегон шести новых машин к месту назначения. Отец потом рассказывал: "Приземлились для дозаправки, а там "безлошадные" летчики сидят в ожидании техники. Конечно, был страх, что отберут новые самолеты. Но нет, никто нас не тронул, и мы, желторотые, прилетели под Сталинград, где опытные летчики продолжали воевать на битых и латаных машинах, а нам уступили новые. Опекали, оберегали. Вот такая дедовщина наоборот. Никогда этого не забуду".
Об удивительных соседях по даче
- Как отец относился к фильму "В бой идут одни старики"?
- Он дружил с человеком, ставшим прототипом капитана Титаренко в блестящем исполнении Леонида Быкова. Это Иван Лавейкин, Герой Советского Союза, командир той самой "поющей" эскадрильи. Кстати, в этой семье два Героя. Саша, младший сын Ивана Павловича, стал летчиком-космонавтом, в 1987-м летал на станцию "Мир", после чего получил Золотую Звезду и орден Ленина.
Мы жили по соседству на даче в поселке Cокол за Солнечногорском, по сути, на берегу озера Сенеж. Дом Лавейкиных находился наискосок от нашего. Саша любил моего папу, часто приходил в гости и всегда с порога спрашивал: "Дмитрий Васильевич, вы как?"
Это был удивительный поселок: в 1980 году Минобороны выделило по семь соток земли ста Героям Советского Союза, семеро из которых удостаивались звания дважды. Почти все - летчики, лишь три пехотных Героя случайно попали в этот дачный "авиаотряд".
Сегодня кажется невероятным, но я застал легендарных асов, живших там.
Мне было четырнадцать лет, я учился в 8-м классе, когда мы с папой впервые приехали посмотреть, где будем жить. Дома строились по однотипному проекту - и для маршала авиации, и для начальника академии Жуковского. Разрешили, правда, сделать двухэтажные коробки на высоком каменном фундаменте, где умещался гараж.
Помню, как герои-летчики в повязанных на головах носовых платках хозяйничали на своих сотках.
А празднование 9 Мая! За большим столом собирались люди, умевшие воевать на совесть. Не забуду, как один Герой всякий раз припоминал другу, дважды Герою: "Ваня, а в 1943-м над Миусом ты два раза из пулемета трыкнул и исчез в облаках. Куда подевался-то?" Собеседник отвечал: "Уже тридцать пять лет мучаешь меня этим вопросом! Ну обос... я тогда, обос...!"
Моя мама Татьяна Георгиевна умела красиво накрыть стол, была общительной, любила гостей. Она получила хорошее образование, окончила в Белоруссии школу с золотой медалью.
Кстати, именно в Барановичах мама и познакомилась с папой. Их полк перебросили из-под Кенигсберга. В свободный вечер он пришел на танцы. Мама потом вспоминала: "Заходит такой красавец, герой! Думаю: всё, будет моим!" А самой-то едва исполнилось шестнадцать. Дед запирал ее дома, так мама из окна вылезала, настолько влюбилась. Свататься папа пришел с геройской Звездой на кителе, и дед сменил гнев на милость. Почти шестьдесят шесть лет родители прожили вместе...
Раз уж речь зашла про деда, скажу о нем пару слов. Генерал-майор технических войск Георгий Иванович Перцев много лет служил замначальника Дальневосточной железной дороги, а в Великую Отечественную отвечал сразу за две - Брест-Литовскую и Октябрьскую. До попадания на железку успел покомандовать эскадроном тачанок у Чапаева и окончить Институт красной профессуры. Начальство решило: раз на тачанках умеет, значит, и с поездами справится. Дед награжден двумя орденами Ленина. К сожалению, умер рано, в пятьдесят четыре года, я его не застал.
Бабушка, хоть и была генеральской женой, ходила на работу. Она говорила на четырех языках, видимо, дед посодействовал, и ее взяли на Лубянку переводить допросы пленных немцев. Получала хорошую продовольственную карточку. Однажды ее и три иждивенческие карточки сестры, брата и племянницы украли у мамы, когда та стояла в очереди к раздаточной. Она же была подростком, зазевалась, кто-то подошел и - привет. Мама говорила, что не хотела возвращаться домой, боялась. А бабушка не ругала ее, сказала: брось убиваться, что-нибудь придумаем. Продала шубы. Вырученные деньги быстро ушли. Тогда бабушка написала деду: не прокормлю их. Дед отправил ординарца, тот посадил детей в поезд, и они поехали по Брест-Литовской железной дороге в сторону фронта. Там, не доезжая двух станций до передовой, их весь месяц кормили в солдатской столовой.
Бабушку я застал, она ушла в 1985-м, мы с ней очень дружили. Она говорила про меня: вот подождите, из него еще будет толк. Я рос хулиганистым и доставлял всем много хлопот.
Летом мы с бабушкой жили в Лианозово, где располагались госдачи крупных чиновников и прочих важных персон - от начальников железных дорог, руководителей управлений Минздрава до полярников. Напротив нас, например, жил Рудик Рудин, он же пан Гималайский из "Кабачка 13 стульев". Бомонд, словом.
Тем не менее все дома были пятистенками, поделенными между двумя семьями. Мы жили на улице Шмидта, 7, и соседствовали с Вертинскими. Александра Николаевича я не застал, но знал, что бабушка очень его любила, а дед - нет. Вертинский иногда выступал в Доме культуры железнодорожников, и бабушка просила: "Жорчик, достань билеты!" Дед отвечал: "Лен, тебе не хватает, что они у нас за стенкой?"
Но билеты, конечно, доставал и покорно сопровождал жену, засыпая к концу концерта. Вертинский обычно завершал выступление исполнением шлягера "Мадам, уже падают листья". Бабушка обожала эту песню. Она толкала деда в бок и шептала, обращаясь к нему: "Мадам, уже падают..."!" Он спросонья думал, что пора уходить, и бормотал в ответ: "Да-да, Леночка, идем, уже идем".
- Вы дружили с дочками Вертинского?
- Шапочное знакомство. Мы ведь разного возраста. В детстве это заметно. Я еще учился в школе, когда Настя уже стала звездой. Таская малину с их участка, видел, что она и сестра сидят под зонтиком.
- Никакой влюбленности в Ассоль?
- Зачем, когда есть велосипед и рыбалка? Я поздно начал понимать, что такое любовь. Мама всегда говорила: девочки рано всё сознают, а мальчики - дундуки.
Когда приходил домой с улицы, мама ставила меня в таз и теплой водой отмачивала колготки, которые прилипали к сбитым в кровь коленкам в результате игры в футбол и прочих мальчишеских забав.
Об умении молчать и держать слово
- А как родители реагировали?
- Надо сказать, что папа схлопотал инфаркт еще в казахско-саратовских степях, где я родился. Он готовился возглавить Сызранское вертолетное училище, ждал приказ о назначении, пошел на медкомиссию, где на ЭКГ обнаружили инфаркт. Отца тут же отправили в Москву, в госпиталь Бурденко.
В то время начальники авиаучилищ обязаны были летать, а папу от полетов отстранили и списали из армии. Он так переживал, что следом случился второй инфаркт, очень тяжелый. Мама от него не отходила, врачи были настроены пессимистично. Но отец прожил еще сорок пять лет, и сердце его почти не беспокоило.
Но случись мне набедокурить, папа капал валокордин, и ужасный запах разливался по всей квартире. Я страшно переживал, что довел отца, а он мог после такого не разговаривать со мной две недели. При этом ни разу даже пальцем меня не тронул, а когда я сам стал отцом, запретил поднимать руку на сыновей. "Мальчиков нельзя бить, - говорил он. - Если их унизишь, они потом в драке не сумеют за себя постоять".
Тем не менее он мог неделями игнорировать меня. Я умолял: "Папочка, прости!" Никакие уговоры не действовали, паузу держал не хуже мхатовцев. А когда оттаивал, говорил: ладно, иди сюда, засранец...
- А что надо было сотворить, чтобы отец замолчал на две недели?
- Виноват мой подвижный характер. Однажды ребята, с которыми я играл в войнушку, взяли меня в плен, посадили в разрытый строителями коллектор. Хотели охранять его, чтобы я не выбрался и не сбежал. Но я на спор сказал, что и сам не выйду. Залез в коллектор и просидел там всю ночь, плакал втихаря, но держался.
Мальчишки ушли спать, а в это время обезумевшие от горя родители повсюду меня искали. Потом мой товарищ признался своей маме, где я. В тот раз отец, отыскав меня в подземном бетонном коробе, не стал наказывать, лишь приказал: "Всё, я тебя расконвоировал. Пойдем".
У нас были отношения не отца и сына, а двух больших друзей. Когда ему исполнилось 92 года, я сказал: "Какое счастье, что ты столько лет живешь со мной". Папа ответил: "Никак не досмотрю этот увлекательный фильм про тебя". Он еще и остроумным был.
Мать не в пример отцу могла дать волю чувствам и отходить колготками. Никогда не забуду, как я уже взрослым заснул над учебником по анатомии, а она взяла и этим огромным томом Певзнера огрела меня по голове: "Так ты анатомию не сдашь!"
Папа объяснял: не обижайся на мать, она тебя очень любит. Это от отчаяния. У женщин так проявляется любовь...
Как хорошо жилось в СССРДругой раз меня искали еще дольше. Вместе с двоюродным братом, таким же двенадцатилетним пацаном, мы уехали на великах в поселок Ворошилова, находившийся через мост от нашего Лианозово. По всей дороге были развешаны "кирпичи", ездить запрещалось не только машинам, но и велосипедистам.
Но что могло нарушить наши планы? Во-первых, там находилась дача легендарного маршала, где росла самая сладкая малина, и мы собирались ее нарвать. А еще в поселке был пруд, в котором никому не разрешалось рыбачить, но карась там водился отменный.
В общем, мы наелись малины, выловили трех рыбешек, проголодались и поехали домой, прихватив улов в пакете. И тут нам навстречу выкатилась "канарейка" - желтая с гербом милицейская машина, а в ней два сержанта. "На велосипедах здесь нельзя". Отвечаю: "Тогда пешком пойдем, а велики покатим". Милиционеры уперлись, пообещали конфисковать транспортные средства. Не забуду, как здоровый бугай вышел из машины, вывернул нам ниппеля и засунул в карман.
Пришлось нам с братом возвращаться на своих двоих, а забрались мы далеко...
У меня с родителями была жесткая договоренность, что каждый вечер в восемь часов звоню им по черному телефону, установленному в поселковой конторе. Отец тогда понимал: с Андреем всё в порядке. А тут звонка не последовало. В половине одиннадцатого он позвонил сам. За бабушкой прибежал сторож, и ей пришлось сознаться, что внук пропал. Отец сам примчался в Лианозово за рулем "Волги".
Он мог управлять самой разной техникой, летать на любом самолете. Он многое умел и часто удивлял меня. Например, в своем возрасте садился за руль моего "Школьника" и ехал задом наперед. Все мальчишки приходили посмотреть. Еще как-то они с моим дядей, попивая пиво, перебрали тормозные втулки наших с братом велосипедов, и у нас, единственных в поселке, после этого педали не прокручивались, а схватывали сразу.
- И все же: что было, когда вы вернулись?
- Поселок не спал, высыпал на улицу...
Вот после этого отец и не разговаривал со мной две недели, хотя стал каждый вечер приезжать на дачу. Останься он в Москве, я ведь мог и не заметить, что он не общается со мной. Продумывал всё до деталей, даже наказание.
О рыбалке, представлении и похоронке
- Карасей вы тогда донесли?
- Так менты их у нас отняли! Потом я встречал много хороших милиционеров, которые помогали и выручали. Особенно когда работал дворником. Да-да, пока учился на врача, работал фельдшером в скорой помощи и считался одним из лучших дворников в центре Москвы: убирал угол Герцена и Грановского, теперь это Романов переулок. Мы и жили там же в "служебной" аварийной квартире с другом и одноклассником Валерой Гришиным.
Как-то много лет спустя Александр Шилов рисовал мой портрет. Приезжай, говорит, в Романов, у меня там мастерская. Сижу у него на втором этаже, смотрю в окно, а напротив - окна квартиры, в которой когда-то жил. Он спрашивает: "Чего замер? У меня все ерзают". Говорю: "Александр Максович, дорогой, наглядеться не могу! Восемь лет здесь провел".
Нам прилично платили. Я пришел в дворники на первом курсе и проработал шесть лет института плюс два года ординатуры. Ординаторы-то получали копейки.
В нашей квартире собирались известные люди: рядом же ГИТИС, богема. Андрей Звягинцев, Сергей Жигунов... Сейчас тот дом отремонтирован - шикарно выглядит, а тогда в нем были коммуналки, третий этаж заливала вода, в двух комнатах пошла плесень. Квартиру расселили и запустили в нее дворников.
Родители разрешили мне уйти из дома, но вскоре я убедился, что папа за мной приглядывает. Как-то я проспал после ночного дежурства на скорой и вовремя не вышел на участок. Техник у нас была строгая, могла и выгнать. Тем более к утру наморозило льда. Я проснулся, вышел на улицу и увидел пожилого мужчину в драповом пальто с ломом в руках. Подошел ближе, а это отец с водителем колют лед на моем участке...
Но прогулы случались у меня редко. Молодых сил нам с Валерой хватало и на "Военторг". Если их грузчики ночью запивали, звали нас. На этой халтуре мы неплохо кормились, ведь с нами расплачивались продуктами. Разгружаешь машину с майонезом - коробка твоя. Или ящик красного вина. Плюс пара батонов колбасы.
- А в доме, на котором висит мемориальная доска в память об отце, вы не жили?
- Нет. Смотрите как: чтобы получить квартиру для детей, отец надевал Звезду и шел в Мосгорисполком. Ему говорили: "Дмитрий Васильевич, у вас прекрасная шестикомнатная квартира в Сытинском. Возьмите две, но поменьше". Было общее правило: хочешь обеспечить жильем домочадцев, переезжай в метры поскромнее. Так ради меня и сестер родители сначала перебрались в трехкомнатную подальше от центра, а потом и в двушку. Последняя квартира у метро "Щукинская" была отличной - метров восемьдесят.
- Он получил Звезду, когда вернулся из плена? Уникальный случай!
- Мне нашли документы на него, начиная с 1944-го. Вот что знаю про решение о присвоении отцу звания Героя. Полтора года шли аттестации, после каждой выносился вердикт: "Достоин". Затем наступала долгая пауза, тишина без каких-либо резолюций. Затем снова красным карандашом: "Достоин!"
И вдруг - знак вопроса.
- Почему?
- Могу предположить, какой эпизод отцовской биографии послужил причиной сомнений.
Комполка, в котором служил папа, был будущий дважды Герой и маршал авиации Иван Пстыго. Они потом дружили всю жизнь. Иван Иванович страдал от язвы желудка. И вот как-то он говорит отцу: "Так рыбки хочется! Надоел сублимат". Отец, летавший на штурмовике, предложил сослуживцам: "На нашей территории есть лесное озеро. Когда буду возвращаться, доложу, что двигатель барахлит. Мы снизимся и сбросим бомбу. Оглушенная рыба всплывет, вы присылайте полуторку из техчасти и грузите. Командира покормим свежим".
Представьте, все так и сделали. Рыбу в тех краях три года никто не ловил - война. Полуторку набили под завязку. Говорят, огромная щука попалась лет двадцати пяти от роду, даже голова ракушками обросла. "Сынок, в жизни не видел таких рыбин!" - вспоминал папа.
История разошлась по всем фронтам. На беду, рядом с озером стояла часть спецсвязи. Номер самолета записали. Отец потом месяца три объяснительные строчил, сочинял какие-то байки, путаясь в показаниях. Но СМЕРШ кое-как поверил. Скорее, простил.
Он был бесстрашным парнем - мой отец. Вместо командира водил за собой в бой полк. По два вылета в день совершал. Себя не жалел. В представлении к званию Героя это отражено. Но Звезду придерживали...
- Сбили его под Кенигсбергом?
- На польской территории. У меня хранится похоронка на отца. И приказ по армии о погибших офицерах: гвардии капитан Каприн в числе первых в списке...
- Как всё получилось?
- В том бою отец потерял стрелка. У Ивана уже было два ордена Славы. Они летали на Ил-2. Немцы нарекли этот штурмовик "черной смертью", а наши звали "горбатым" из-за удлиненной кабины.
Бои под Кенигсбергом шли жестокие, приходилось тяжко. Отец рассказывал: "Кто говорит, будто немец там слабым был, врет". Оборона трещала по швам, но не сдавалась. Прилетели с пробоинами. Машину отправили в авиаремонтные мастерские, ждать, пока починят, времени не было. Комполка Пстыго приказал: "Садись, Димка, на мой самолет и веди полк - надо еще раз ударить".
Летать на чужой машине - дурная примета, но выбора не оставалось. Отец разбудил Ваню, для которого тот вылет стал последним, и они пошли выполнять задание.
Знаете, с того дня, когда его сбили, и до конца жизни папа не выходил из дома 16 февраля. Отказывался летать - оформлял отгул. И в старости говорил: "Ты же помнишь, какой сегодня день? Я дома". Даже гулять не хотел...
В общем, снаряд попал прямиком в кабину. Иван погиб сразу. Другие летчики увидели, что самолет развалился в воздухе пополам, решили: никто из экипажа не выжил. Но надо было знать папину тягу к жизни!
- Он пролетал все время на одном самолете?
- Нет, машины так били, что те уходили под списание, но отец ни разу не падал. Дважды совершал вынужденные посадки. Как-то Ивана ранили в легкое. Папа вспоминал: "Чувствую, хрипит в переговорное устройство". Понял, что не довезет. Запросил своих, сел на аэродроме подскока в Белоруссии.
Ваню тогда выходили, он вернулся. А в этот раз - увы. И наши ребята не увидели, что отец выжил, ушли на вираже.
О статуэтке из Кенигсберга и побеге из плена
- И написали, что капитан Каприн погиб?
- Да, но до возвращения отца из плена не занимали его койку. Говорили: "Может, Димка еще вернется".
Похоронку принесли деду. Он отказался верить в смерть сына. А потом не поверил, что тот жив...
Покажу вам одну статуэтку. Видите? Очень памятная для меня вещь.
Когда отец возвратился в часть из плена, его ребята улетали за новыми самолетами. Говорят: "Дима, мы на вокзал, полуторка ждет. Пиши записку Василию Ивановичу! Заедем в Москве, передадим".
Они часто ночевали у деда, когда оказывались в столице. Спали на полу в его двухкомнатной квартире у Лосиноостровской. Из коммерческого ресторана приносили ему пятьдесят грамм водки и закуску: у боевых летчиков были большие оклады.
Отец сказал: "Письму не поверит, надо что-то другое".
Советский истребитель Як-3Летчики жили в брошенном особняке под Кенигсбергом. Папа подошел к камину, взял вот эту бронзовую женщину: "Передайте отцу, скажите, что жив". Папа потом берег эту статуэтку, всю жизнь возил с собой. И я поставил ее здесь, поскольку большую часть жизни провожу на рабочем месте.
Но вернемся в февраль 1945-го. Из-за прыжка с низкой высоты отец получил компрессионный перелом позвоночника. Заполз в воронку. Немцы-связисты сматывали провода и наткнулись на него. Папа выстрелил два раза, не зная, попал ли. Сил хватило лишь на то, чтобы укрыться за брикетами. Немцы ему еще наваляли прикладами за то, что пытался их подстрелить.
Очнулся отец уже в концлагере. Там оказался врач, двумя ремнями привязал доску к спине. Немцы, к слову, не ограбили его. Даже часы остались, золотая "Омега".
Лагерь охраняли эсэсовцы. Двенадцать летчиков держали отдельно, не водили на общие работы. Время от времени вызывали по одному на беседу. Говорили, мол, вы - боевые пилоты, для своих после плена навсегда останетесь с клеймом, а мы предлагаем отправиться в Данию, где из вас сформируют специальное звено. Будете учить наших летчиков, еще не нюхавших пороха.
Вскоре лагерь начали бомбить англичане. Почти каждый день. Эсэсовцев заменили на менее обученных фольксдойче из стариков и юнцов. Те при бомбежках прятались по щелям, только уши торчали. Кто же так охраняет?
В общем, летчики сговорились и при следующем налете решили бежать. Лопату совковую приберегли, перебили проволоку и - вперед. Папе к тому моменту получше стало, мог самостоятельно передвигаться.
Встретили на дороге немецкого офицера на велосипеде. Он стал просить, чтобы не стреляли. Ну, по ушам надавали, пистолет и велик забрали. Папу усадили верхом из-за больной спины, остальные шли.
Потом разоружили еще нескольких фольксдойче. Когда добрались к англичанам, все были с автоматами и на велосипедах. Британцы сказали, что им русские не нужны, мол, езжайте к своим и разбирайтесь.
Мужики так и сделали. Самостоятельно пришли в СМЕРШ, а там... очередь на сутки. Помог капитан из 8-й воздушной армии. Отец хорошо знал командующего Тимофея Хрюкина, не раз летал с ним на передовую на По-2. Папа попросил, чтобы разрешили позвонить в свою часть. Он же знал номера телефонов спецсвязи.
Открыли штаб, дозвонился, через адъютанта передал Тимофею Тимофеевичу, что с ним, где он. А адъютант говорит: "Дим, мы на тебя похоронку подписали..."
На следующий день за отцом прилетел порученец от командующего, протянул офицеру СМЕРШа фотографию отца в форме и с орденами. Он уже имел четыре Красных Знамени, три Красных Звезды. На оборотной стороне снимка рукой генерала Хрюкина было написано: "Личность гвардии капитана Каприна подтверждаю. Командующий 8-й армией".
Контрразведчик сказал: "Ну, похудел". Порученец ответил: "И ты похудел бы после концлагеря".
Усадил отца в самолет и отвез к своим. Там отношение было иное. В полку формально опросили и отпустили. Но отцу всю жизнь приходилось писать, что был в плену. Заявление в партию он подал в 1943-м, через год стал кандидатом, а членский билет получил лишь в 1956-м. Даже Золотая Звезда не помогала.
Звание Героя отцу присвоили 19 апреля 1945 года, а он вернулся в часть буквально накануне, проведя в плену три месяца. Если бы знали, что не погиб, а пленен, вряд ли наградили бы. Несмотря на 130 боевых вылетов и семь орденов... Трудно поверить, но отцу было только двадцать четыре года. По сути, мальчишка!
- История зацикливается с вашей Звездой?
- Честно скажу, это и для меня поразительно. Хочется ущипнуть себя, чтобы проснуться.
Какая Звезда, при чем тут я?
- Ну как? "Должен и сын героем стать, если отец - герой".
- Не поверите, но в детстве мама мыла меня в ванной и всегда напевала эту песню. Она была очень популярна. Ее исполняли Майя Кристалинская, Юрий Гуляев.
И в отцовской компании часто заказывали именно "Сына героя", когда собирались в "Арагви". Мы же жили недалеко, а ресторанов было мало. Приходил Герман Титов, еще кто-то из космонавтов, друзья отца, такие же летчики-герои. Кстати, в детстве я искренне считал, что все дяди должны носить Звезды.
А как иначе, если вокруг было такое окружение?
О выборе профессии и отцовской подстраховке
- Тем более странным кажется, что отец не расстроился, когда вы решили не становиться летчиком.
- Поверьте, всё именно так и было. Это что-то потрясающее! Мать рыдала, а отец... Боялся к нему подойти и сказать, что хочу стать хирургом. Это случилось в восьмом классе.
- Кстати, у вас расходятся показания. Как-то вы говорили, что посмотрели фильм "Дорогой мой человек" с Алексеем Баталовым в главной роли и влюбились в профессию врача. А в другом интервью утверждали, будто вас накрыло после телеспектакля "Единственный свидетель" с Ангелиной Степановой.
- И то и другое правда. Мне очень понравились оба эти произведения, и увидел я их примерно в одно время. В значительной мере это и определило выбор профессии.
К отцу, действительно, подходил с опаской, но он отреагировал внешне спокойно и даже обрадовался. Сказал: "Ну, слава богу! Одного идиота в семье достаточно. Это я о себе..."
А тогда еще добавил, что будет всячески меня поддерживать.
Мама продолжала переживать, мол, у нас же никого нет в медицине, ни знакомств, ни связей. Папа успокаивал: "Таня, койка под него в авиаучилище давно застелена. Попасть на нее всегда успеет. Пусть попробует пойти своим путем".
При этом он, конечно, заручился поддержкой. По старой памяти он дружил со многими руководителями Саратовской области и поехал к секретарю обкома партии Ивану Музалевскому.
Он, кстати, в свое время подсказал родителям, какое имя мне выбрать. Те хотели назвать Никитой, Ильей, а потом приехал Иван Андреевич и сказал как отрезал: "Татка, у тебя будет Андрей".
Музалевский всегда ко мне с теплом относился. Я потом оперировал его дочь. Очень хорошие люди.
- Подстраховка нужна была из-за плохих оценок в школе?
- Скажем так: до какого-то момента учеба меня не волновала, но класса с седьмого взялся за ум, вытянул аттестат на уровень 4,5. Но для Москвы этого могло оказаться недостаточным, где баллы всегда были высоченные.
В общем, отец с Иваном Андреевичем так и решили: если не удастся пройти в Москве, возьмут меня на подготовительное отделение в Саратовский медуниверситет. Мальчики всегда нужны, девушки в Саратове - красавицы. Что еще нужно?
На том расстались. Папа уехал в Москву, я продолжил подготовку. Пришло время вступительных экзаменов. Решил в итоге пойти на лечебный факультет Московского медицинского стоматологического института, там мальчиков тоже брали с удовольствием. Кроме того, в то время был жуткий недобор врачей скорой помощи, и при подаче документов в приемную комиссию мы писали заявление, что не возражаем после окончания третьего курса работать фельдшерами на скорой, а после получения диплома - врачами.
За это нам прибавляли то ли полбалла, то ли балл. Я удивительно хорошо сдал экзамены, получив три пятерки и четверку за сочинение, хотя мучился с ними всю школу. Очень жесткая учительница по литературе была, могла поставить мне пятерку за изложение и двойку за грамотность.
К слову, мы с одноклассниками до сих пор дружим, встречаемся, стараемся куда-нибудь съездить, хотя у меня времени поменьше. Есть ядро человек десять, они всё организовывают.
Школа у нас была мощная, ее опекал Курчатовский институт. В мою пору она носила 34-й номер, а располагается она по-прежнему на улице Гамалеи. Учился я в английском классе. Когда вместе с академиком Гинцбургом мы придумывали мРНК-вакцину, я сидел у него в институте и смотрел в окно на свою 34-ю... Со мной, например, учился Коля Кухаркин, сын известного физика-ядерщика. Коля потом окончил Физтех, сейчас один из известнейших специалистов в ядерном центре Невады... Много было сильных ребят.
Словом, заканчиваю историю со своим поступлением. Из-за того, что меня приняли в Московский медицинский стоматологический институт, уезжать в Саратов не пришлось. А ММСИ, который сегодня носит название Российского университета медицины Минздрава России, стал для меня настоящей альма-матер, подарив не только знания и опыт, но и многих друзей.
О врачебной династии и важнейшей из нош
- Говорите с сожалением?
- Констатирую факт.
...По-моему, старший сын приехал, вижу Диму на камере из приемной.
- Хотите сделать перекур на остановке или подсадим пассажира в наше, так сказать, купе?
- Нет, использую повод, чтобы опять переключить внимание с себя на членов семьи. Я же говорил вам в начале интервью, что не люблю рассказывать о собственной персоне, но на родных это не распространяется.
Дима - мой старший, назван в честь моего отца. Помню, 2 октября 1987 года папа позвонил мне (он с товарищами уже обмывал внука) и спрашивает: как назовешь-то малыша? Отвечаю: "Угадай с трех раз". - "Димкой, что ли? Ой, спасибо, какой подарок праздничный!" Ему через два дня шестьдесят шесть лет исполнялось. Дед обожал внука. И это было взаимно.
Я порой говорил отцу: "Слушай, твой любимец безобразно себя ведет". Он успокаивал: "Брось! Себя в его возрасте вспомни. Тоже сложный парень растет". Действительно, повзрослел, поумнел, остепенился. У нас голоса с сыном очень похожи, многие даже не могут отличить по телефону.
Дмитрий Андреевич работает в Егорьевской больнице, главврач. Снимает дом под Егорьевском, растит четверых детей, моих внуков. Старшего зовут Андреем Дмитриевичем. Уже мне подарок.
К сожалению, с мамой Димы, моей первой женой, мы недолго пробыли вместе. Молодость, сложные характеры... Но я всегда прекрасно относился к Кате, мы продолжали общаться и после расставания.
Иван родился в 1990-м уже во втором браке. Мы с Анной когда-то вместе учились в той самой 34-й школе на Гамалеи. С первого класса. В какой-то момент меня даже посадили к ней за парту, чтобы примерная ученица помогала оболтусу. Школьного романа не случилось, но дружить продолжали. Потом жизнь на время развела нас, чтобы соединить опять.
Иван Андреевич воспитывает двоих детей, недавно крестили младшего Сашу. Ваня тоже главврач, как и старший брат, но в Одинцово. И он пошел по моим стопам, хотя я умолял сыновей не становиться медиками.
- Получается Дмитрий Васильевич был лояльнее к вам.
- Я честно предупредил: дети, выбор, безусловно, за вами, но, уверен, с такой фамилией вам будет непросто в профессии. Мы же знаем массу неудачных примеров. Великий дед, так себе отец, а что вырастет из внуков? Поэтому и предложил: может, не надо? Фамилия не только помогает, но иногда мешает.
Окружающие начинают иначе смотреть, предъявляют повышенные требования, им надо соответствовать. С другой стороны, родители не должны распоряжаться жизнью детей, те сами несут за всё ответственность. Пусть каждый на своей шкуре поймет: если не сдаст сейчас анатомию или биохимию, не получит диплом и не станет врачом.
В профессии огромная конкуренция. Унизительно просить к себе снисхождения лишь по той причине, что носишь известную фамилию. Надо самому доказать состоятельность.
Сыновья три практики прошли у меня санитарами, с половыми тряпками бегали по больнице, где в то время работал главврачом. И Дима бегал, и Ваня.
Младшая дочка тоже хочет заниматься онкологией. Сейчас Лиза беременна, ждем внучку, но это не мешает ей продолжать учебу в Сеченовском университете, успевать на отлично и проходить ординатуру в Управлении делами президента.
Старшая Ирина пошла свои путем, окончив Высшую школу экономики. У нее двое деток - мальчик и девочка...
А вообще, хочу сказать, я с детьми очень дружу, как когда-то с отцом.
С сыновьями у нас даже хобби общее: увлекаемся охотой и рыбалкой. С малолетства всегда брал Диму и Ваню с собой. У меня раньше был уазик-буханка. Никаких детских кресел, сзади сидели собаки, а пацаны спали рядом со мной. На ночь останавливались где-нибудь в лесу, я надувал старый советский матрас, загонял собак под машину, ставил котелок на костер... Ребята обязательно помогали. По два-три дня могли так колесить. Парни были совсем маленькие, лет семь старшему, но никогда не ныли. Это очень сближает. Плюс хороший рычаг давления. Если начинали плохо учиться, говорил: в субботу не возьму на охоту. Скрипели, пыхтели, но шли делать домашние задания, исправляли оценки.
Всю жизнь я держал лаек, сейчас, увы, некогда ими заниматься, только старая осталась в вольере. Ну и ягдтерьер, которого мне подарили австрийские коллеги-врачи. Он тоже старый. Никто из нас не молодеет...
Кстати, на день рождения уже много лет подряд улетаю из Москвы. В прошлом августе был с друзьями на Сахалине. Иногда дети составляют компанию.
Уже не первый год планирую съездить в ту самую глушь, в Саратов, как говорил классик. Точнее, еще дальше - на станцию Озинки. Больше там не был с момента, как уехал с родителями в пять лет. Хочу сесть с сыновьями в поезд в Саратове и... под стук колес. Со всеми остановками. Может, осенью так и сделаем.
- Последний вопрос. Уже знаете, куда первым делом пойдете, когда вам вручат Звезду Героя Труда?
- Специально как-то не думал, но вы спросили, и само родилось...
Поеду в Лефортово на Введенское кладбище, где могилы моих. Начиная с дедов и бабок. Так исторически сложилось. Раньше мы с папой туда ездили, сами красили оградки. Отец очень трепетно к этому относился.
Папе как Герою полагалось место на Троекуровском, но мама очень хотела, чтобы ее похоронили на Введенском, и отец написал официальный отказ в пользу Лефортово, хотя кладбище давно было закрыто для захоронений.
Теперь мама с папой лежат там, рядом. Сделал обоим красивые памятники. Отец в кожаной куртке с геройской Звездой, а над мамой - крыло...
Пойду туда, поклонюсь всем своим до земли. Они воспитали меня в любви, без них я таким не вырос бы.
Еще историю расскажу напоследок. Отец на семейных праздниках всегда сидел во главе стола. Снимал китель с орденами, оставался в белой рубашке и начинал выпивать. За Победу, за однополчан, за родных...
А тут мы вернулись 9 Мая с Красной площади, и он говорит: "Девочки, ребята, на этом мое старшинство в семье закончилось. Теперь у вас главный - Андрей Дмитриевич. Сын, прошу на этот стул, а я сяду справа".
И всё. Сказал как отрезал.
С тех пор несу эту ношу. И помню, кто мне ее доверил...