"Для вас у меня... есть хорошее известие - моя коллега выразила желание повидаться с вами, когда приедем в Екатеринбург, охраняйте как следует... комнатку, придём в гости навестить заключённых. Коллега интересуется вами, что вы за люди. Она красивее меня много, а потому просвещённым иностранцам интереснее будет познакомиться, кроме того, она ещё умница... Теперь весна - пора любви. Счастливы люди, для которых эта хорошая штука спускается с неба на землю и несёт к светлым облакам"3, - писала Зубарева пленному чеху, изобличая себя ещё и в сводничестве.
Разбирательством по делу было установлено, что влюблённые встречались не где-нибудь, а в номерах гостиницы "Тихий Дон", то есть прямо там, где была размещена часть пленных офицеров, прибывших в Екатеринбург. "Означенные номера до занятия их военнопленными содержал кр[естьянин] Илларион Петров Пахнутов, и после занятия у него этих номеров военнопленными он жил ещё некоторое время в верхнем этаже над этими номерами. Верх, в котором жил Пахнутов, соединялся с номерами двумя выходами; были ли они заколочены после занятия военнопленными, не имею сведений, но, как мне известно, попасть из этих номеров к Пахнутову в квартиру или наоборот... не представляло никакого труда. Пахнутов человек неблагонадёжный. Содержа номера, в начале войны месяца два торговал винами и пивом, за что в конце в 1914 году по постановлению моего предместника отбыл трёхмесячное тюремное заключение. Номера эти вообще были притоном разврата и пьянства"4, - запоздало констатировал уполномоченный главноначальствующего Пермской губернии, настаивая на непременном наказании легкомысленной учительницы.
В соответствии с постановлением пермского губернатора от 27 июля 1915 года, воспрещавшим "подавать военнопленным всякого рода подаяния, подношения и пожертвования, оказывать особые знаки внимания и ухаживания, входить с ними в праздные разговоры, знакомство и близкие отношения", Зубарева действительно должна была быть наказана денежным штрафом или - при невозможности его выплатить - краткосрочным тюремным заключением5. По крайней мере, именно так власти обошлись с девицами У. Крохиной, Е. Мельниковой, А. Хлебниковой и другими "преступницами", замеченными в непозволительных контактах с пленными6.
Однако наша героиня отделалась лёгким испугом - пожертвовав, правда, по настоянию инспектора народных училищ своим учительским местом (но зато окончательно перебравшись в Екатеринбург). Впрочем, о продолжении романа с офицером-чехом не могло быть и речи - тем более что вскоре, по примеру других 26 военнопленных-чехов, Карл Вышка, вместе с офицером Иоаном Нортэком и нижними чинами Вянцеславом Подеро и Иосифом Шлегром, принял православное крещение и отбыл "в ряды чешских дружин сражаться с австрийцами"7...
Закончившиеся ничем романтические отношения учительницы Кати и пленного Карла, как явствует из документов эпохи, не были чем-то из ряда вон выходящим8. Бесстрастная логика жизни брала своё, и порицавшиеся обществом, но стремительно распространявшиеся в нём любовные связи между пленными иностранцами и россиянками - как просвещёнными, так и не очень - оказались закономерными, если не сказать: запрограммированными.
Очевидно, что в условиях войны, когда на "брачном рынке" наступил переизбыток невест, молодые в массе своей пленные просто не могли не превратиться в потенциальных женихов или, как минимум, кавалеров. Больше того, опасаясь не устроить своё личное счастье, девицы готовы были забыть - и, вероятно, забывали - про ту самую пресловутую девичью честь, беречь которую их учили с детства.
"… В своих письмах к [русским] невестам они называют их уже жёнами"9, - негодовал цензор, тем самым зафиксировав, что альтернативой законному браку стало общественно порицавшееся сожительство россиянок и пленных. Эта практика, надо сказать, была обречена стать обыденной, поскольку действовавшее законодательство вплоть до середины 1917 года препятствовало реализации брачных намерений пленников. Так, военнопленный поляк Франц Галота, работавший на лесопильном заводе "Промолес" в Перми, обращался "во власть" с просьбой "разрешить ему вступить в брак с русской подданной Мариной Шукич" как минимум трижды. Однако даже согласие родителей невесты счастливого разрешения дела не ускорило10.
Запрет на браки между пленными и россиянками был снят лишь в середине 1917-го. Правда, узаконить свои отношения с гражданками Свободной России позволялось только пленным славянам, взятым на поруки или подавшим прошения о принятии в российское подданство. Только, если дело доходило до появления детей, власти, похоже, готовы были уступить, расплывчато указуя на то, что "в некоторых случаях, если просьба о браке мотивируется нравственной необходимостью, а также иными побуждениями, браки могут быть разрешаемы и пленным, не принадлежащим к указанным категориям"11. Однако этот половинчатый документ, дополнявший целый пакет распоряжений Временного правительства, нацеленных на завоевание лояльности пленных славянского происхождения, имел скорее политическое, нежели социальное значение. Метрические книги церковных приходов записями о браках россиянок с военнопленными отнюдь не запестрели. Так что едва ли будет преувеличением сказать, что плен самым непосредственным образом способствовал развитию гражданских браков, до некоторой степени их легитимируя.
Больше того, плен узаконивал и другую практику, однозначно недопустимую с точки зрения традиционной морали. Она состояла в том, что серьёзную конкуренцию девицам, устраивавшим свое будущее за счёт военнопленных, составили взрослые женщины, для которых вопрос "обладания" мужчиной был прежде всего вопросом материальным, хозяйственным. Оставшись без мужей, солдатки, повсеместно сталкивавшиеся с нежеланием односельчан помогать семьям призванных в "обсеменении полей"12 и при том имевшие приоритетное право на получение пленных в качестве работников, частенько "сдавались" на милость обезоруженного врага, найдя в нём хоть какую-то опору.
"Наши дамы не только мужественны, но и многомужественны", "В деревне дёгтя не хватает, весь пошёл на баб - мажут им ворота"; "Теперь за мужей пошли в моду австрийцы"13, - шутили современники. Этика здесь просто не работала, уступив прагматизму, и селянки, чрезвычайно заинтересованные в труде пленников (и, очевидно, по этой причине соглашавшиеся на интимные отношения с ними), готовы были биться за "своих" военнопленных, не считаясь ни с чем. Так, Елизавета Фомина, крестьянка села Фоминского Тюменского уезда Тобольской губернии, обращаясь летом 1917-го к волостной администрации, писала: "30 июля сего года Фоминский сельский комитет, не знаю почему, отобрал от меня военнопленного рабочего Михаила Лескина, человека, к которому я привыкла и который знает все мои поля и может свободно идти и ехать один на работу, и назначили ко мне вновь прибывшего военнопленного Ивана, фамилии которого не знаю, человека совсем мне мало известного, довериться которому по хозяйству я не могу, а потому прошу Фоминский продовольственный комитет распорядиться перевести ко мне ранее жившего у меня военнопленного Лескина для исполнения хозяйственных работ в возможно непродолжительное время, так как я в настоящее время не имею никакого рабочего, которому бы могла вверить хозяйничанье по дому"14.
Находившиеся на фронте мужья требовали отказаться от "услуг" военнопленных по хозяйству, а вместе с тем и от размещения в домах своих "заклятого и коварного" врага": "Мы не можем не указать, что подобная помощь семьям нашим австрийцами является для нас неизлечимой раной и гораздо лютее позиционной. Это не помощь, а расстройство, даже уничтожение семейной жизни. До сего времени нам казалось, что в плен забрали мы австрийцев, но оказалось, что австрийцы наших жён пленяют…"15 Стоит ли удивляться, что в некоторых регионах страны, в частности, в Западной Сибири во избежание "ухаживаний военнопленных" появилась даже мысль не помещать их на дворы к одиноким солдаткам. Но она так и осталась не материализованной…
Превратиться в реальность ей мешало то очевидное обстоятельство, что пленные мужчины, потерпев личное поражение в войне и лишившись тем части своего символического капитала, запрограммированного их принадлежностью к "сильному" полу, согласиться с этой потерей были не готовы. Тождественная в рамках общественного дискурса силе, победе и власти "мужчинность", утраченная пленниками, частично компенсировалась возложением на них миссии по поддержке хозяйств солдатских семей или обеспечению стабильной работы фабрик, рудников, лесничеств. Встраивание пленников в "эталонные" отношения мужского доминирования предусматривало в том числе и их близкие контакты с русскими девушками и женщинами.
Деятельное участие пленников как в "дневной", так и в "ночной" жизни того или иного локального сообщества было, таким образом, своего рода взаимовыгодным компромиссом, основанным на логике "взаимозависимых решений"16. И то, что выработанный традиционной культурой в течение веков стандарт не очень-то приветствовал как женское, так и мужское одиночество, в условиях затянувшейся войны лишь ускоряло развитие этой логики и детерминировало выбор именно этих решений. "Имею просить исполнительный комитет убрать с посёлка Прокопьевского военнопленного Фёдора Костина и выслать взамен него другого. Фёдор Костин проживает два года у солдатки Татьяны Мякишевой, и он наш неприятель, с которым мы воюем три года, а он прижился в нашей деревне и распоряжается над нашими гражданками солдатками, а если вы не можете убрать его, то я буду просить уездного комиссара об убрании его. Нетерпимо, чтобы пленные распоряжались над нами"17, - негодовал прибывший в начале 1917-го в родное село фронтовик М. Полоскаев.
Сложившегося положения вещей власти исправить так и не смогли, их руки оказались слишком коротки, чтобы достать и наказать всех "преступников". С дестабилизацией же социально-политической ситуации в стране стало и вовсе не до пленных, которые постепенно осваивались и обживались в новом обществе, в том числе и посредством покорения женских сердец. При этом благосклонность этих сердец для многих пленников оказалась фактором, предопределившим их дальнейшую жизнь. "В деревню Мишагину я приехал в 1919 г., 8 июня, как военнопленный … на полевые работы … Нас приезжало четыре человека, я … оставался работать у гражданина Мишагина Василия Григорьевича, но, побыв у него один месяц, перешел к гражданке Мишагиной Агафье Игнатьевне, у которой в то время мужа не было, потому я начал работать у неё в хозяйстве и до настоящего времени нахожусь у ней, потому как её муж со службы не вернулся, и я с ней живу как с женой уже восьмой год"18, - указывал в 1926-м бывший военнопленный венгр Имре Беретваш в ходатайстве о приобретении советского гражданства...
Очевидно, таким образом, что контрастная пара "мужчина - женщина" оказалась в ситуации плена сильнее, чем дихотомия "свой - чужой". "Коренным большинством" такое развитие ситуации воспринималось относительно спокойно, поскольку означало возвращение к нормальности, к восстановлению привычного, но утраченного системой социальных таксономий баланса, - по крайней мере, в той её части, которая касалась отношений полов.
- 1. Суржикова Н. В. Военный плен в российской провинции (1914-1922 гг.). М. 2014. С. 105.
- 2. Государственный архив Пермского края (ГАПК). Ф. 214. Оп. 1. Д. 16. Л. 101, 101а-101а об.
- 3. Там же.
- 4. Там же. Л. 168.
- 5. Пермские губернские ведомости. 1915. 27 июля.
- 6. Пермские ведомости. 1915. 27 октября, 5 ноября; 1916. 13 января и др.
- 7. Зауральский край. 1916. 2 августа; Пермские ведомости. 1916. 17 августа; Уральская жизнь. 1916. 21 августа.
- 8. См., напр., о схожих с описанным случаях: Гергилева А. И. Военнопленные Первой мировой войны на территории Сибири. Дис. … к.и.н. Красноярск. 2006. С. 79; Талапин А. Н. Военнопленные Первой мировой войны на территории Западной Сибири: Июль 1914 - май 1918 гг. Дис. … к.и.н. Омск, 2005. С. 65.
- 9. Государственный архив в г. Тобольске (ГАТ). Ф. И-152. Оп. 34. Д. 1044. Л. 108.
- 10. ГАПК. Ф. 146. Оп. 1. Д. 21а. Л. 1003.
- 11. Пермский вестник Временного правительства. 1917. 16 июня.
- 12. См. об этом: Пермская земская неделя. 1915. 12 апреля, 24 мая; 1916. 17 апреля.
- 13. ГАТ. Ф. И-152. Оп. 27. Д. 191. Л. 273, 350 и др.
- 14. Там же. Л. 274.
- 15. Зауральский край. 1915. 21 мая; Пермская земская неделя. 1916. 24 апреля.
- 16. См. об этом: Розенберг В. Проблема социального консенсуса в работах Ю. Хабермаса//Общественные науки и современность. 1995. № 5. С. 116-121; Хабермас Ю. Теория коммуникативного действия//Вестник МГУ. Сер. 7. Философия. 1993. № 4. С. 36-43; Шеллинг Т. Стратегия конфликта. М. 2007 и др.
- 17. Государственный архив Свердловской области. Ф. 351. Оп. 3. Д. 2. Л. 222.
- 18. Государственный архив в г. Шадринске. Ф. Р-257. Оп. 2. Д. 104. Л. 7, 14.