Граф Лев Толстой прошел долгий путь к пониманию сути русской элиты

В наши дни слово "элита" не требует пояснений и широко используется для обозначения избранной части общества, классов или иных социальных групп, а также для характеристики их наиболее выдающихся представителей. Права гражданства в составе русского литературного и научного языка слово получило сравнительно недавно¹. Пальма первенства такого словоупотребления принадлежит Фаддею Францевичу Зелинскому (1859-1944) - выдающемуся российскому и польскому ученому, профессору Санкт-Петербургского университета, филологу-классику, переводчику и культурологу. В 1922 году в книге "Религия эллинизма" он пять раз употребил слово "элита" в современном смысле. "Писатели - не народ, а элита народа..."²

Однако еще в 1940 году трактовка элиты как избранного общества считалась исключительно книжной и редкой³.

На фоне Пушкина...

Русская классическая литература слово "элита" не использовала. Александр Сергеевич Пушкин 29 раз применил слово "аристократ", ведя речь о представителях высшего привилегированного слоя дворянства; 41 раз - слово "аристокрация" (аристократия), характеризуя высший слой дворянства, знати или ее образ правления, власти; 25 раз - прилагательное "аристократический"⁴. А однажды даже обогатил русский язык новым шутливым глаголом "аристократичествовать"⁵, то есть вести себя подобно аристократу.

Лев Николаевич Толстой, проживший 82 года, в течение всей своей жизни постоянно рассуждал об аристократизме и его неотъемлемых признаках - внешних и внутренних. Как фрагментарные, так и тщательно обоснованные мысли о природе аристократизма пронизывают весь писательский путь Толстого - от первых и до последних страниц его произведений.

"В душе каждого человека вложен идеал красоты. Прикладывая все действительные типы к этому, нельзя не заметить два главные отступления - тип плебейский, резкость линий, и тип аристократический, мягкость и нежность. Не только по сложению я привык отыскивать эти два типа, но я составил себе физиологию по телосложению. Жалею, что наука эта не идет вперед. Эта наука полезна и возможна. Но мне кажется, что не так за нее взялись - не по форме головы, но по движению лица должно заключать"⁶.

Эти начальные рассуждения, значимые для мировоззрения Льва Николаевича, не были обнародованы им при жизни и сохранились лишь среди неопубликованных и неотделанных вариантов толстовских произведений полного собрания сочинений в 90 томах. Демократизация духа времени и читательской аудитории, помноженная на гениальную толстовскую интуицию, - все это побудило автора воздержаться от преждевременного печатного оглашения собственных взглядов о внешних и внутренних признаках подлинного аристократизма. Требовалась незаурядная смелость ума и исключительная внутренняя свобода, чтобы в середине XIX века размышлять или писать об аристократах и аристократизме.

В золотой век русской культуры слово "аристократ" было серьезно скомпрометировано Полевым, Булгариным и некоторыми другими журналистами-разночинцами, литературными противниками творчества Пушкина, демагогически именовавших аристократами писателей-дворян, группировавшихся вокруг "Литературной газеты", издаваемой бароном Дельвигом. Иронический ответ на этот полемический выпад был дан Пушкиным в стихотворении "Моя родословная", но оно не было напечатано при жизни поэта.

• Смеясь жестоко над собратом,
• Писаки русские толпой
• Меня зовут аристократом.
• Смотри, пожалуй, вздор какой!
• Не офицер я, не асессор,
• Я по кресту не дворянин,
• Не академик, не профессор;
• Я просто русский мещанин⁷.

А Толстой в рукописных вариантах повести "Юность" продолжает размышлять о признаках аристократизма. Во второй редакции появляется красочный пассаж, в итоге так и не вошедший в канонический текст повести:

"Образцом, разумеется, моих светских отношений был мой друг Дмитрий, который был аристократом с головы до пяток, был comme il faut (хорошего тона, хорошего вкуса; приличный, благовоспитанный, светский. - Ред.) без всякого труда, хотя любил выбирать друзей из людей не своего общества и был либерал по убеждениям, но у него был тот истинно аристократический взгляд на низшее сословие, который позволял ему не действовать в разлад с своими убеждениями. Все сословия, исключая общества, к которому он принадлежал, и избранных им друзей, не существовали для него"⁸.

Этот фрагмент звучно рифмуется со свидетельством Валериана Никаноровича Назарьева (1830-1902) - литератора, земского деятеля, знавшего Толстого в годы своего учения (1845-1849) на юридическом факультете Казанского университета. Друзьями они не были. Студент Толстой, упорно игнорировавший студентов не своего круга, при первых же встречах оттолкнул Назарьева "напускной холодностью, щетинистыми волосами и презрительным выражением прищуренных глаз". Мемуарист, начисто лишенный столь ценимой Толстым "комильфотности" (аристократической исключительности), хорошо запомнил те эмоции, которые вызвал у него наигранный аристократизм будущего великого писателя.

"В первый раз в жизни встретился мне юноша, преисполненный такой странной и непонятной для меня важности и преувеличенного довольства собою. ...Изредка и только на лекциях истории, обязательных для всех факультетов двух первых курсов (исключая медиков), сталкивался я с графом, примкнувшим, невзирая на свою неуклюжесть и застенчивость, к небольшому кружку так называемых аристократов. Он едва отвечал на мои поклоны, точно хотел показать, что и здесь мы далеко не равны, так как он приехал на рысаке, а я пришел пешком"⁹.

Но годы шли, студент взрослел...

Пристрелка к читателю

Во время службы на Кавказе, где началась его литературная деятельность, писатель делает интереснейшее наблюдение, которым 24 июня 1852 года в письме из Пятигорска спешит поделиться с братом Сергеем Николаевичем: "...Здесь во всякой гавенной крепостченке есть аристократия"¹⁰.

Шальная мысль овладевает авторским сознанием Льва Николаевича и начинает на разный лад варьироваться в черновиках его произведений. Толстой служит в артиллерии и, по сути, осуществляет корректировку огня своей авторской мысли для точного попадания по цели - сознанию читателя. На страницах черновиков производится серия пробных интеллектуальных выстрелов, после чего вносятся поправки в авторский замысел произведения, которое еще предстоит написать. Литературные замыслы идут рука об руку с планами переустройства собственной жизни - и черновики сохраняют для потомства следы их взаимного проникновения.

3 августа 1852 года Толстой фиксирует очередной замысел:

"В романе своем я изложу зло правления Русского, и ежели найду его удовлетворительным, то посвящу остальную жизнь на составление плана аристократического избирательного, соединенного с монархическим, управления на основании существующих выборов. Вот цель для добродетельной жизни. Благодарю тебе, Господи, дай еще силы"¹¹.

Осенью 1852 года в набросках незавершенного очерка "Записки о Кавказе. Поездка в Мамакай-Юрт" вновь бегло формулируется мысль, уже прозвучавшая в письме к брату: "Поручик Чикин, чтобы выразить свое неудовольствие, прошел даже мимо землянки главной аристократки с локонами без нижнего платья. Я забыл сказать, что общество дам разделялось на аристократическое, среднее и дурное. Уж без этого нигде не бывает"¹².

Очерк не получает продолжения. Но пристрелка продолжается.

Стрельба по себе

25 июня 1853 года на Кавказе Толстой начинает рассказ "Рубка леса", который окончит лишь через два года - 18 июня 1855 года в Севастополе. В этом кавказском военном рассказе, опубликованном на страницах журнала "Современник" № 9 за 1855 год, доведена до логического предела парадоксальная толстовская мысль, тремя годами ранее прозвучавшая в письме к брату: даже среди нижних чинов ничем ни примечательной артиллерийской батареи Кавказского корпуса есть свои аристократы во главе с фельдфебелем Михаилом Дорофеичем.

"Начальствующий политичный Михаил Дорофеич, как человек с достатком, занимаясь кое-какими сделочками с каптенармусом и артельщиком, аристократами батареи, скоро совершенно забыл о пропаже партикулярной шинели..."¹³

В течение двух лет, отделяющих начало работы над рассказом от завершения, пристрелка не прерывается, но обретает выразительную эмоциональную особенность. Льву Николаевичу предстоит разобраться в самом себе, уяснив собственное отношение к аристократии вообще и личному привилегированному происхождению в частности. И на страницах дневников и записных книжек Толстой приступает к бескомпромиссному самоанализу, безжалостно анатомируя самого себя.

"24 июля 1854 года. Странно, что только теперь я заметил один из своих важных недостатков: оскорбительную и возбуждающую в других зависть - наклонность выставлять все свои преимущества. Чтобы внушить любовь к себе, напротив, нужно скрывать все то, чем выходишь из общего разряда. Поздно я понял это.

25 июля 1854 года. Так называемые аристократы возбуждают во мне зависть. Я неисправимо мелочен и завистлив"¹⁴.

Если бы мемуарист Назарьев, несколькими годами ранее обучавшийся вместе с Толстым в Казанском университете и неприятно пораженный напускным толстовским аристократизмом, прочитал эти строки, он был бы полностью удовлетворен.

А офицер-артиллерист Толстой формулирует теоретический вывод, который сделал бы честь выдающемуся ученому.

"Слово аристократы (в смысле высшего отборного круга, в каком бы то ни было сословии) получило у нас в России (где бы кажется, не должно бы было быть его) с некоторого времени большую популярность и проникло во все края и во все слои общества, куда проникло только тщеславие (а в какие условия времени и обстоятельств не проникает эта гнусная страстишка?) - между купцами, между чиновниками, писарями, офицерами, в Саратов, в Мамадыши, в Винницы, везде, где есть люди.

А так как в осажденном городе Севастополе людей много, следовательно, и тщеславия много, то есть и аристократы, несмотря на то, что ежеминутно висит смерть над головой каждого аристократа и не-аристократа. Для капитана Обжогова штабс-капитан Михайлов аристократ, потому что у него чистая шинель и перчатки, и он его за это терпеть не может, хотя уважает немного; для штабс-капитана Михайлова адъютант Калугин аристократ, потому что он адъютант и на "ты" с другим адъютантом; и за это он не совсем хорошо расположен к нему, хотя и боится его. Для адъютанта Калугина граф Нордов аристократ, и он его всегда ругает и презирает в душе за то, что он флигель-адъютант.

Ужасное слово аристократ. Зачем подпоручик Зобов так принужденно смеется, проходя мимо своего товарища, который сидит с штаб-офицером? Чтобы доказать этим, что, хотя он и не аристократ, но все-таки ничуть не хуже их. Зачем штаб-офицер говорит таким слабым лениво-грустным голосом? Чтоб доказать своему собеседнику, что он аристократ и очень милостив, разговаривая с подпоручиком. Зачем юнкер так размахивает руками и подмигивает, идя за барыней, которую он в первый раз видит и к которой он ни за что не решится подойти? Чтоб показать всем офицерам, что, несмотря на то, что он им шапку снимает, он все-таки аристократ, и ему очень весело. Зачем артиллерийский капитан так грубо обошелся с добродушным ординарцем? Чтобы доказать всем, что он никогда не заискивает и в аристократах не нуждается и т. д. и т. д. и т. д."¹⁵.

Безжалостный самоанализ

Если бы Лев Николаевич Толстой не написал ничего, кроме этих слов из "Севастополя в мае", даже в этом случае его имя навсегда осталось бы достойным упоминания на страницах истории, социологии, политологии и психологии. Однако писатель продолжает заниматься вдумчивым и безжалостным самоанализом.

"17 июля 1855 года. 3 Правила: 1) быть, чем есть: а) по способностям литератором, в) по рождению - аристократом. 2) Никогда ни про кого не говорить дурно, и 3) Расчетливым в деньгах"¹⁶.

В тот же самый день эта же мысль в конспективной форме закреплена в записной книжке писателя.

"17 июля 1855 года. 3 Пр[авила] а) б[ыть] чем и есть 1) Аристократ. 2) Литератор. в) Расчетливость. с) Ни про кого дурно"¹⁷.

Фрагментарные записи в дневнике и записной книжке Толстого превосходно корреспондируются с мемуарами его близкого родственника. Степан Андреевич Берс (1855-1910) - брат графини Софьи Андреевны Толстой, жены писателя, вспоминает:

"В моем присутствии он сам сознавался в своей гордости и тщеславии. Он был завзятый аристократ и, хотя всегда любил простой народ, еще более любил аристократию. Середина между этими сословиями была ему несимпатична. Когда, после неудач в молодости, он приобрел громкую славу писателя, он высказывал, что эта слава - величайшая радость и большое счастье для него. По его собственным словам, в нем было приятное сознание того, что он писатель и аристократ"¹⁸.

Какова была эмоциональная реакция собратьев по писательскому цеху и читающей публики на очень точное наблюдение Толстого, мы не знаем. Все еще продолжалась неудачная Крымская война - и читателям было не до авторских размышлений об аристократах. Поражения цели не произошло. Но запас снарядов, начиненных авторскими замыслами, не был исчерпан.

Манифест аристократа

В начале декабря 1853 года, еще во время службы на Кавказе, у Толстого возникает замысел рассказа "Разжалованный". И уже в Петербурге бывший студент провинциального Казанского университета и отставной офицер армейской артиллерии, участник Кавказской войны и обороны Севастополя, соприкоснется с неприятно поразившим его столичным аристократизмом. В вариантах рукописи "Разжалованного" мы видим авторское размышление о сути петербургского аристократизма, в угоду цензуре исключенное из наборной рукописи и не попавшее в печать.

Толстой живописует портрет весьма неприятной особы - высокомерной московской барыни, сестры разжалованного Гуськова. Впервые в творчестве Толстого аристократизм, столь сильно ценимый им еще совсем недавно, предстает в качестве объекта критического анализа и морального обличения.

"В ней был развит в высшей степени тот русский, особенно петербургской аристократизм, выражающийся только в подобострастии перед известным светом и известным comme il faut (приличием. - Ред.), сквозь который они криво, косо и безнравственно смотрят на весь мир Божий, и аристократизм, который никакие несчастия, никакое влияние не в состоянии выбить из человека, ежели он правильным воспитанием и еще хуже - успехом в свете привит к нему"¹⁹.

По независящей от автора причине столь важная для Толстого мысль не долетела до сознания читателя. Недолет не смутил Толстого. Вслед за Пушкиным Толстой с полным правом уже мог бы сказать о себе: "Чувствую, что духовные силы мои достигли полного развития, я могу творить"²⁰. Он приобрел имя в литературе и уяснил самому себе суть своего отношения к аристократам и собственному привилегированному положению в обществе. Отныне он мог стрелять на поражение по целям, которые не видели ни собратья по писательскому цеху, ни читающая публика.

В процессе написания эпопеи "Война и мир" Толстой несколько раз принимался за предисловие, в котором пытался объяснить свою авторскую позицию воображаемому читателю из демократического лагеря.

"Я пишу до сих пор только о князьях, графах, министрах, сенаторах и их детях и боюсь, что и вперед не будет других лиц в моей истории.

Может быть, это не хорошо и не нравится публике; может быть, для нее интереснее и поучительнее история мужиков, купцов, семинаристов, но со всем моим желанием иметь как можно больше читателей я не могу угодить такому вкусу по многим причинам.

...Я сам принадлежу к высшему сословию, обществу и люблю его.

Я не мещанин, как смело говорил Пушкин, и смело говорю, что я аристократ и по рожденью, и по привычкам, и по положенью. Я аристократ потому, что вспоминать предков - отцов, дедов, прадедов моих, мне не только не совестно, но особенно радостно. Я аристократ потому, что воспитан с детства в любви и уважении к высшим сословиям и в любви к изящному, выражающемуся не только в Гомере, Бахе и Рафаеле, но и во всех мелочах жизни. Я аристократ потому, что был так счастлив, что ни я, ни отец, ни дед мой не знали нужды и борьбы между совестью и нуждою, не имели необходимости никому никогда ни завидовать, ни кланяться, не знали потребности образовываться для денег и для положения в свете и т. п. испытаний, которым подвергаются люди в нужде. Я вижу, что это большое счастье, и благодарю за него бога, но ежели счастье это не принадлежит всем, то из этого я не вижу причины отрекаться от него и не пользоваться им.

Я аристократ потому, что не могу верить в высокой ум, тонкой вкус и великую честность человека, который ковыряет в носу пальцем и у которого душа с Богом беседует"²¹.

Однако в конечном итоге Толстой отказался от идеи "аристократичествовать" и не включил литературный манифест в канонический текст эпопеи.

P.S.

Впервые в истории мировой культуры эпопее "Война и мир" предстояло стать не просто литературным отражением прошлого, а единственной в своем роде реальнейшей реальностью - книгой на все времена и реальностью в превосходной степени. Именно этой рукотворной реальностью будущие историки будут подтверждать степень истинности или лживость тех или иных новых исторических документов, найденных уже после выхода в свет "Войны и мира". Художественная реальность литературного вымысла о жизни имперской аристократии не только ощутимо потеснила, но и в значительной степени затмила воспоминания очевидцев²².

Большего для создания привлекательного облика имперской элиты не сделал, да, пожалуй, и не мог сделать ни один писатель.

• _{1. Гуреева М.С. О новом значении слова элита // Русская речь. 1971. № 6. С. 52-55.}
• _{2. Зелинский Ф.Ф. Религия эллинизма. Петроград: Academia, 1922. С. 68.}
• _{3. Толковый словарь русского языка /Под ред. Д.Н. Ушакова. В 4 т. Т. 4. М.: ОГИЗ, 1940. Стлб. 1417-1418.}
• _{4. Словарь языка Пушкина. В 4 т. 2-е изд, доп. / Российская академия наук. Ин-т рус. яз. им В.В. Виноградова. Т. 1. М.: Азбуковник, 2000. С. 30-31.}
• _{5. Пушкин - князю П.А. Вяземскому. Начало июля 1825 г. Михайловское // Пушкин А.С. Полное собрание сочинений. В 19 т. Т. 13. М.: Воскресенье, 1996. С. 185.}
• _{6. Там же.}
• _{7. Пушкин А.С. Полное собрание сочинений. В 19 т. Т. 3. Кн. 1. М.: Воскресенье, 1995. С. 261.}
• _{8. Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. В 90 т. Т. 2. Отрочество. Юность. М.: Художественная литература, 1935. С. 326.}
• _{9. Назарьев В.Н. Из очерка "Жизнь и люди былого времени" // Л.Н. Толстой в воспоминаниях современников. В 2 т. Т. 1. Вступит. статья К.Н. Ломунова. Сост., подготовка текста и коммент. Г.В. Краснова. М.: Художественная литература, 1978. С. 44, 45 (Серия литературных мемуаров).}
• _{10. Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. В 90 т. Т. 59. Письма. 1844-1855. М.: Художественная литература, 1935. С. 183.}
• _{11. Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. В 90 т. Т. 4. Произведения Севастопольского периода. Утро помещика. М.: Художественная литература, 1935. С. 398.}
• _{12. Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. В 90 т. Т. 3. Произведения. 1852-1856. М.: Художественная литература, 1935. С. 217.}
• _{13. Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. В 90 т. Т. 3. Произведения. 1852-1856. М.: Художественная литература, 1935. С. 45.}
• _{14. Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. В 90 т. Т. 47. Дневники и записные книжки. 1854-1857. М.: Художественная литература, 1937. С. 16.}
• _{15. Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. В 90 т. Т. 4. Произведения Севастопольского периода. Утро помещика. М.: Художественная литература, 1935. С. 23-24.}
• _{16. Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. В 90 т. Т. 47. Дневники и записные книжки 1854-1857. М.: Художественная литература, 1937. С. 53.}
• _{17. Там же. С. 171.}
• _{18. Берс С.А. Воспоминания о графе Л.Н. Толстом // Л.Н. Толстой в воспоминаниях современников. В 2 т. Т. 1. С. 183.}
• _{19. Там же. С. 275.}
• _{20. Пушкин - Н.Н. Раевскому - сыну. Вторая половина июля (после 19) 1825 г. Михайловское // Пушкин А.С. Полное собрание сочинений. В 19 т. Т. 13. М.: Воскресенье, 1996. С. 198, 542.}
• _{21. Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. В 90 т. Т. 13. Война и мир. Черновые редакции и варианты. М.: Художественная литература, 1949. С. 238, 239.}
• _{22. Экштут С.А. Битвы за храм Мнемозины. Очерки интеллектуальной истории. СПб.: Алетейя, 2003. С. 136-140.}