Идея славянской общности, весьма условно выраженная в концепции общего пути славянских народов, якобы предначертанного их происхождением, историей и культурой, уже во второй половине XIX столетия являлась популярным риторическим элементом. Этот факт ярко и недвусмысленно был проиллюстрирован в ходе Славянского съезда 1848 года в Праге. Тогда славянские делегаты из разных земель и стран были вынуждены избрать языком своего общения немецкий, на что не без иронии указывал Фридрих Энгельс. Даже концепции славянского культурного сотрудничества по преимуществу остались на бумаге, так и не получив реального воплощения.
Австрия и Германия, в свою очередь, распрощались с великогерманским сценарием будущего Центральной Европы после Австро-прусской войны 1866 года. Она стала поворотным для австрийской идентичности моментом осознания того, что Австрии вообще и австрийскому германству в частности предстоит собственный путь, отнюдь не обязательно рука об руку с немецкоязычными соседями.
Тем не менее стереотип о непременном стремлении славян к сближению с Россией оставался популярным аргументом в славяно-немецких пикировках. Это хорошо прослеживается в материалах периодической печати, отражающих интересы и взгляды широкой общественности. Особенно показательным источником становится политическая сатира со столь характерной для этого жанра гиперболизацией образов. Присмотримся поближе к неотъемлемой части австрийского политического контекста конца XIX века - чешско-немецкому спору и характеру тех упрёков, которыми стороны обменивались с неиссякаемым прилежанием.
Для начала стоит указать и на своеобразный "стереотип о стереотипе" - представление о том, что напуганные панславистской риторикой немцы считали своих славянских соседей безусловно готовыми как на культурный, так и на политический союз с восточным соседом. Но насколько широко эта формула была распространена в публицистике и была ли она востребована обществом?
В немецкоязычной среде крайне популярной была идея о том, что "славянское море" (которое неминуемо поглотит Австрию, если немцы не начнут пестовать свой "национальный характер"), несмотря на обширность, пока что не может всерьёз претендовать на роль государствообразующего элемента в силу недостаточного пока уровня развития любой из славянских наций. Тем не менее активность славян постоянно раззадоривала оппонентов и провоцировала их на саркастичные очерки. В них нарочито воспроизводились якобы неадекватные политические требования славянских лидеров.
В этом контексте русофильство чехов искусственно возводилось в разряд перманентно присущих им "свойств". Так, эссеист венского сатирического журнала "Фигаро"1 писал в очерке о воображаемой чешской культурно-политической программе: "Культурной нацией может быть объявлена лишь та, которая мало знакома с немецким языком. Образцом культурной нации становится русский народ". Более того, по мнению немецких журналистов, чехи были готовы не только обращаться к примеру России в культурном аспекте, но и потворствовать её интересам в актуальных политическихвделах: "Берлинский мир, как не соответствующий желаниям и требованиям России, объявляется недействительным"2.
Показательно также, что подобные прорусские настроения, якобы царившие в чешском обществе, неизменно ассоциировались с желанием насолить немцам любой ценой, противопоставить славянское начало немецкому. Это иллюстрирует, например, заметка "Фигаро" о проведённом в Праге празднике, посвящённом Пушкину. При обсуждении будущего торжества два чеха сходятся на том, что понятия не имеют, кто такой Пушкин, но всё равно пойдут на него ради демонстрации против немцев3.
Интересно, что, при всём пиетете к восточному соседу, немецкие авторы не считали, что интерес чехов заключается в воссоединении чешских земель с Россией. Обращение к русскому опыту и всяческое сотрудничество с Российской империей, по мнению "Фигаро", совершенно не означало того, что славяне рассчитывают раздробить Австрию. Напротив, она должна быть объединена крепче прежнего, но под новым - славянским - началом. Чешским деятелям приписывались, например, такие заявления о ведущей роли чешских земель в Австрии: "Цислейтания должна отныне состоять из Богемии, Моравии и Словении, к которым остальные территории будут присоединены по географическому принципу"; "Резиденцией императора становится Прага, а Вена объявляется городом в составе провинции Богемия"4. Не обходилось и без шпилек в адрес характерных особенностей чешского языка: "Персоны, в чьих именах не встречается пяти согласных подряд, либо звуков ř или ž, должны быть высланы из страны"5.
Надо сказать, что немцев беспокоили не только чешские амбиции, но и чересчур высокий уровень самосознания других славян. Например, недоумевая по поводу того, почему в Австрии столь велик интерес к венгеро-хорватским отношениям, автор одной из заметок "Фигаро" восклицает: "Как можно в стране, где есть Великая Польша, Великая Чехия и Великая Словения, заниматься проблемами абсолютно безразличной нам Великой Хорватии?"6
В немецком журнале также активно муссировалась тема настойчивого подавления немецкого начала в империи славянским, которому за счёт численности и активности его представителей было трудно противостоять. Например, автор одной из статей, перечисляя славянские народы империи, был озабочен тем, что они заняты исключительно утверждением собственной идентичности. "Чехи хотят чувствовать себя по-чешски, поляки - по-польски, русины - по-русински", жаловался он. При этом все вместе они хотят заставить немцев осознать, что те в непозволительно малой степени ощущают себя по-славянски7.
Судьбы Австрии, впрочем, находились под влиянием отнюдь не только славянства внутри и вне её - в игру вступал и третий элемент, другой сосед - Германская империя. В 1883 году немецкий журналист "Фигаро" приписал чешскому политику Франтишеку Ладиславу Ригеру8 заявление о том, что после возникновения Германской империи судьба Австрии должна целиком и полностью зависеть от славянства9. Казалось бы, на первый взгляд это очередная шпилька в адрес неуёмных амбиций славянских соседей. Однако это замечание говорит куда больше о самих немцах, нежели о Ригере или чехах вообще. Выше уже упоминалось, что образование единой Германии стало мощным стимулом для рефлексии австрийских немцев относительно их роли в немецкоязычном пространстве Центральной Европы. Этот пример показывает, что процесс осмысления был долгим и непростым, и поначалу австрийские немцы были совсем не уверены в собственных силах.
Образ Ригера, сообразно его значительной роли в чешской политике второй половины XIX века, был ярким олицетворением устремлений чешского лагеря в целом. Политик постоянно становился мишенью для немецких журналистов, обыгрывавших всевозможные связанные с ним сюжеты. Речь шла как о его публичных высказываниях, партийной деятельности, так и о личной жизни и даже внешнем виде. Разумеется, в контексте политического кредо этого деятеля не был обойдён вниманием и вопрос о его внешнеполитических устремлениях, важную роль в которых, разумеется, играла Россия.
Редакция "Фигаро" делала акцент на расчётливость и якобы политическую нечистоплотность Ригера, особенно в контексте его отношения к Австрии. Создавался образ политика, абсолютно чуждого имперскому патриотизму, который при случае не погнушался бы поддержкой из-за рубежа. Откуда же, по мнению немецких журналистов, могла прийти такая поддержка?
Из материалов немецкого журнала можно сделать вывод, что в 1860-1870-е годы - в период пассивной оппозиции10 - большинство надежд и чаяний Ригера связывались с Петербургом. В адрес политика была опубликована, например, такая эпиграмма: "Мы видели, как ты шёл в Москву, теперь ты возишься с сербами. Твой патриотизм, скажем прямо, совсем безграничен!"11
С началом 1880-х, однако, прорусские симпатии Ригера исчезают из его политического образа ввиду того, что появляется обширное поле для деятельности внутри Австро-Венгрии. Обращение чехов в сторону Вены прекрасно иллюстрируется карикатурой, изображающей Ригера смотрящим на панораму Вены с Леопольдсбергом со словами: "Да, этот вид куда красивее, чем на московский Кремль!"
В это же время взгляд Ригера обращается в сторону Германской империи. В его адрес посыпались упрёки в предательстве славянской идеи, на него стал навешиваться ярлык "защитника пруссов". Ситуация, однако, была не столь однозначна. Она в очередной раз иллюстрирует весьма сложное отношение австрийских немцев к Германии. Среди них усиливалось опасение, что столь мощное национальное государство неминуемо станет центром притяжения для всего немецкого, тогда как Австрии предначертана роль славянско-венгерской империи. Более того, согласно материалам "Фигаро", в таком сценарии мог быть заинтересован сам "железный канцлер" Германии. Так, одна из карикатур изображает Ригера, покидающего под руку с Австрией её пределы со словами: "Бисмарк хочет видеть тебя (Австрию. - А. Ж.) в чешском обличье, так что теперь мы пойдём в другую Москву - в Берлин". Такого рода материалы показательны не только в отношении страхов австрийских немцев относительно их национальной самодостаточности, но и с точки зрения того, что они противоречат традиционному представлению о немецких упрёках в панславизме.
При рассмотрении подобных сюжетов и образов неминуемо встает вопрос об их реалистичности и оправданности. Надо признать, что такие заметки имеют мало общего с устремлениями или требованиями, которые озвучивали или теоретически могли бы озвучить чехи. Однако эта сатира показательна сама по себе, так как в ней отображаются стереотипы восприятия немцами чехов и всего чешского: труднопроизносимые имена, сложности с освоением чужого языка, принадлежность к огромному "морю" славянских народов, на главенствующую роль в котором якобы претендует русский, и многое другое. Несмотря на деланное презрение, всё это вызывало у немецкого населения монархии Франца Иосифа непонимание и страх. Этот страх вряд ли был рациональным опасением, например, того, что славяне способны оттеснить немцев с ведущих позиций в регионе, или того, что Российская империя заинтересована в распространении своего влияния на славянское население других империй - Австрийской и Германской; - это было иррациональное, но вместе с тем крайне типичное отчуждение по отношению к славянским соседям.
Впрочем, материалы сатирической печати показывают, что восприятие немцами славян не было чёрно-белым. Осознавая возможность тяготения к России в культурном отношении, немецкие авторы отнюдь не приравнивали его к политическому. Австрийский патриотизм был не чужд и славянским народам монархии, и это прекрасно осознавали их немецкие соседи. Их беспокоило не то, что в Европе может появиться некое государственное образование под русским началом, а то, что и безо всякого русского участия сама "счастливая Австрия" может превратиться в славянскую империю…
- 1. "Фигаро. Юмористический еженедельник" ("Figaro. Humoristisches Wochenblatt") выходил в Вене на немецком языке с 1857 г. Большинство материалов в нём принадлежали к жанру политической сатиры, направленной в основном на внутреннюю и внешнюю политику Австро-Венгрии и на крупнейшие события международной жизни. Заметки, как правило, публиковались анонимно, были краткими и не содержали серьёзной аналитики, делая упор на злободневные и наиболее резонансные сюжеты.
- 2. Figaro. Humoristisches Wochenblatt. 1880. № 51. S. 203.
- 3. Ibid. 1889. № 32. S. 156.
- 4. Ibid. 1880. № 51. S. 203.
- 5. Ibid.
- 6. Ibid. № 31. S. 122.
- 7. Ibid. 1884. № 30. S. 118.
- 8. Ригер Франтишек Ладислав (1818-1903) - видный чешский политик, депутат земельного сейма и австрийского парламента, один из основателей чешской Национальной партии, в 1860-1880 гг. бывшей флагманом чешской политики.
- 9. Figaro. Humoristisches Wochenblatt. 1883. № 2. S. 7.
- 10. В течение 16 лет, с 1863 по 1879 гг., чешские депутаты бойкотировали австрийский парламент в знак протеста против усиления централизаторских тенденций в Австрии и игнорирования чешских интересов.
- 11. Figaro. Humoristisches Wochenblatt. 1881. № 5. S. 19.