Князь Владимир Мещерский - его образ в истории остался сильно искаженным

Уход человека часто снимает окутывавший его при жизни флёр: спадает всё наносное, преходящее, позволяя увидеть истинный, незамутнённый сиюминутностью образ. Происходит осознание истинного масштаба личности, которое (через некрологи и воспоминания близких людей) остаётся в памяти последующих поколений. Именно этого и не произошло с князем Мещерским. Начавшаяся спустя неделю с небольшим, 19 июля (1 августа по н. ст.), война стала тем громадным событием, которое заслонило собой многое, в том числе и смерть Мещерского. Некрологи оказались на удивление малочисленными, а когда революционная буря, наконец, пронеслась, не оказалось того, кто мог и хотел бы рассказать об этом человеке. В результате в истории остался его неверный, искажённый образ. Туман вокруг Мещерского не рассеялся, а ещё более сгустился, и то, что современникам казалось чистой выдумкой, для исследователей стало фактом.

В сочинениях советской эпохи Мещерский представал как беспринципный и малообразованный аристократ, замеченный в финансовых махинациях и растратах, гомосексуалист, ловкий льстец и интриган, и, несмотря на всё это, - журналист, получавший огромные субсидии на свой никем не читаемый журнал, влиявший на назначения министров и на государственную политику. Такой человек как нельзя лучше подтверждал тезис об упадке российской монархии.

Однако все составляющие этой мифологемы возникли задолго до революционной эпохи.

***

Князь Владимир Петрович Мещерский родился 14 января 1839 года. Он принадлежал к семье, известной своими консервативными традициями, непреложным нравственным и политическим ориентиром для которой был Николай Михайлович Карамзин, дед нашего героя по материнской линии.

"С ранних лет, - вспоминал потом князь, - в душе моей стали жить идеалы, идеалы любви к России, идеалы правды и честности. Отчетливо помню, как в ранние уже годы детства я постиг в атмосфере моих родителей, как надо любить Царя... Они жили в карамзинских преданиях этой любви к Царю. Это был глубокий и высокий культ, но именно потому он не допускал ничего, похожего на ложь, на холопство, на заискивание того, что удовлетворяет чванству... Дух гордой, чистой и беспредельной любви к Царю Карамзина царил в нашей семье"¹. Однако самому Мещерскому такой отстранённой любви было недостаточно. Ещё в юности на него глубокое впечатление произвели рассказы матери о дружбе Александра I, а затем и Николая I с Карамзиным. И он стал мечтать о том, чтобы пойти по стопам деда, "быть другом Того, кто казался мне идеалом будущим" - старшего сына Александра II, наследника престола Николая Александровича. "Мне хотелось быть Его Карамзиным, хотелось внести в эту дружбу то, что чудные речи моей бедной матери представляли мне столь прекрасным и великим!"² - писал впоследствии Мещерский.

Судьба улыбнулась князю. Летом 1861 года он отправился отдыхать к своей родственнице Татьяне Борисовне Потёмкиной. Там Владимир представился императорской чете, заехавшей по дороге в Крым в имение Потёмкиных в Святых Горах, и даже получил приглашение навестить их в Крыму. Разумеется, князь не преминул им воспользоваться. Месяц спустя он уже был в Гатре, имении другой своей тётки, княгини А. Б. Мещерской. А ещё через несколько дней Мещерского пригласили на вечер в Ливадию - не просто в качестве гостя, а в качестве сочинителя. После чая он представил на суд августейших слушателей описание пребывания царской семьи в Святых Горах. "Спасибо, очень мило и живо написано"³, - поблагодарил по окончании чтения император. Ещё трижды князь удостаивался подобных приглашений. Но и этим дело не ограничилось. Как-то вечером, накануне отъезда Мещерского из Крыма, императрица дала ему письмо к своему старшему сыну - Николаю Александровичу, о встрече с которым наш князь мечтал так долго, - и даже выразила надежду на их возможную дружбу.

Первое свидание Мещерского с наследником престола было достаточно мимолётным, а младшим великим князьям, 16-летнему Александру и 14-летнему Владимиру, он не понравился. Но деятельного князя это не остановило. Он начал навещать воспитателя Николая Александровича О. Б. Рихтера, познакомился с попечителем великих князей С. Г. Строгановым и заручился его поддержкой. Мещерский не сомневался в своей способности заинтересовать великого князя. Самому Владимиру Петровичу было уже 22 года. Закончив в 1857-м Училище правоведения, он имел высшее юридическое образование и, хотя и небольшой, опыт практической деятельности, увлекался литературой и сам писал, успел поездить по разным уголкам России, а в Петербурге располагал широким кругом светских знакомств. Расчёт оказался точен - как-то раз зашедший к воспитателю наследник застал там Мещерского и после часовой беседы пригласил князя бывать у себя⁴. "После этих слов я уехал из Царского в каком-то опьянении от восхищения, - вспоминал позже Владимир Петрович. - Моя чудная мечта осуществлялась; тысячи ещё более чудных мечтаний зажглось в голове о дружбе, об откровенности, о взаимной пользе, о правде и проч. и проч.!"⁵

Все эти утопические построения Мещерского, конечно, не могли осуществиться. Однако он действительно близко сошёлся с двумя старшими сыновьями Александра II. Родители поощряли это знакомство. Летом 1862 года, когда двор жил в Царском Селе, Мещерский получил личное приглашение императора на вечерний чай, причём оказался единственным "чужим" (не придворным) человеком среди собравшихся. И такие вечера повторялись впоследствии неоднократно⁶. Александр II периодически осведомлялся, как складываются отношения князя с его детьми, охотно принимала Мещерского и императрица. Позже Рихтер будет говорить, что молодого человека хотели сблизить с великими князьями прежде всего потому, что один из них имел литературные интересы⁷.

Планы самого Мещерского шли гораздо дальше. Он быстро обнаружил, в каком информационном вакууме живут великие князья. Избранная им для себя цель - доносить правду в дворцовые покои - включала обширнейшую программу. Это и подробные письма из командировок по России, и обсуждение и идейная подготовка поездок самого наследника, вечера для знакомства с интересными людьми (причём каждый раз князь стремился пригласить и приезжающих в Петербург видных местных деятелей), обсуждение книг и газет, текущих политических вопросов… В полной мере все эти намерения смогли осуществиться уже после смерти в 1865 году Николая Александровича, когда наследником стал его брат Александр. В 1866-м Мещерскому даже удалось отправиться с Александром Александровичем в составе его свиты в путешествие по Волге. Но уже с самого начала их знакомства Мещерский стал для сыновей Александра II (Николая, Александра и, в меньшей степени, Владимира) окном в новый, не известный им мир. Таким человеком нельзя было не дорожить, несмотря на его не очень привлекательные личные качества: князь был до слезливости сентиментален ("слюнявец" - называл его Алексей Константинович Толстой⁸), патетика и восторженность соседствовали в нём с готовностью везде подозревать интригу, а резкость в суждениях создавала впечатление постоянного морализаторства.

И всё же более 10 лет Мещерский оставался, как тогда говорили, "интимным" при дворе наследника Александра Александровича. У них сложились особые, доверительные отношения. Александр Александрович не мог забыть помощи, оказанной ему Владимиром Петровичем, когда он только осваивался с новым для него положением будущего властителя империи. Однако с течением времени чрезмерная навязчивость князя, его стремление видеть в наследнике не столько друга, сколько подопечного, руководить каждым его шагом, контролировать его мысли и чувства не могли не оттолкнуть Александра Александровича. Первые упоминания о надоедливости Мещерского в дневнике великого князя появляются уже в 1866 году. Однако окончательный разрыв произошел только семь лет спустя. В 1873-м Владимир Петрович вынужден был выйти из всех проектов, связанных с именем наследника престола - а к этому времени Мещерский играл важную роль в публикации сборника воспоминаний героев Севастопольской обороны 1854-1855 годов, был председателем состоящего под покровительством Александра Александровича дома призрения и ремесленного образования бедных детей в Петербурге. Для Александра Александровича это была единственная возможность оборвать все связи, лишить Мещерского не только малейшей возможности, но даже призрака надежды на восстановление отношений.

Такова была реальность. Но как это выглядело со стороны? Полное отстранение без намёка на благодарность, и это при том, что превращение, например, небольшого приюта в дом призрения с собственным зданием и обширной учебной программой произошло только благодаря инициативе и неустанной деятельности князя. Возникли слухи о нечистоплотности Мещерского в денежных делах, растратах. Спустя около полугода после разрыва, 8 октября 1873 года, Мещерский обратился к Александру Александровичу с просьбой помочь очистить его имя от беспочвенных обвинений⁹, но ответа не получил.

1873-й стал переломным в жизни Владимира Петровича. И единственным, что позволило его деятельной натуре как-то справиться с постигшим его ударом, был журнал "Гражданин". Мещерский начал его издание в 1872 году, начал на свой страх и риск, постоянно находясь на грани банкротства и закрытия. И именно "Гражданин" стал толчком к складыванию того комплекса негативных характеристик, который традиционно называют "репутацией" князя Мещерского.

Можно даже сказать, что собственный журнал погубил его репутацию как серьёзного публициста. Одна из первых рецензий на "Гражданин" принадлежала перу популярного и едкого фельетониста Незнакомца - Алексея Сергеевича Суворина. После появления первых двух номеров журнала Незнакомец в своём еженедельном воскресном фельетоне указывал на наличие во вновь появившемся журнале задатков старания и самостоятельности - "если только князь В. Мещерский не случайный его сотрудник, а постоянный и влиятельный". Действительно, к тому времени Мещерский публиковался в "Северной пчеле", "Русском инвалиде", "Русском вестнике", "Санкт-Петербургских ведомостях", в "Московских ведомостях" были опубликованы его письма из командировки по Юго-Западному краю 1869 года, вышедшие впоследствии отдельным изданием.

И хотя некоторые статьи "Гражданина" насторожили Суворина, он всё же отмечал, что Мещерского, с произведениями которого он уже знаком, встретить в печати всегда приятно¹⁰. Князю потребовалось около месяца, чтобы кардинально изменить благоприятное впечатление о себе: в конце января Незнакомец заявил о своём разочаровании в "Гражданине", из которого "ничего не вышло"¹¹, а в марте уже с некоторым раздражением писал, что "Гражданин" "основан собственно для того, чтобы дать возможность князю Мещерскому высказаться по всем вопросам. Для России это существенно важно" - ибо князь выражает её мнение. "Между ним и Россиею, - иронизировал Суворин, - постоянные сношения через телеграф". И далее он дал характеристику Мещерскому-журналисту, которую можно назвать квинтэссенцией десятилетиями предъявлявшихся князю претензий. Упомянув, что Мещерский пишет "иногда совсем безграмотно и всегда неправильно", Суворин главный упор сделал на другом: "Мысль его развивается скачками, бессвязно, бестолково и темно. Иногда заметишь у него некоторый проблеск здравомыслия, верное положение, но он немедленно разочарует вас, нагромоздив на это массу бессвязных выражений, пошловатого лиризма и непроходимой темноты"¹².

Эти же неприемлемые для журналиста черты отмечали и единомышленники Мещерского. В 1878 году Иван Сергеевич Аксаков писал о князе: "Он человек благомыслящий, но способный сбрехнуть иногда чёрт знает что"¹³. "Это просто какой-то литературный Агасфер, - вторил Аксакову Николай Семёнович Лесков, - тому сказано: "иди", а этому: "пиши" и он пишет, пишет, и за что ни возьмётся, всё опошлит. Удивительнейшее дело, что при его заступничестве за власть хочется чувствовать себя бунтовщиком, при его воспевании любви помышляешь о другом, даже при его заступничестве за веру и церковь я теряю терпение и говорю чуть не безумные речи во вкусе атеизма и безверия…"¹⁴

Отзывы идейных противников Мещерского были гораздо более резкими. К сожалению, в России идеологическое противостояние часто выходило за рамки взвешенных дискуссий, приобретая характер личных нападок. А резкое перо князя, его не всегда продуманные статьи, грамматически неправильный язык сильно облегчили критику в его адрес. Так, расхожей характеристикой Мещерского, также связанной с его многочисленными статьями в "Гражданине", стало положение о его глупости ("недалёкий князь"). При этом, однако, "глупый князь" фигурировал не сам по себе, а как следствие "глупого" "Гражданина". Соответственно, был "глуп" в период своего сотрудничества в "Гражданине" и его первый редактор Г. К. Градовский. Салтыков-Щедрин так характеризовал одну не понравившуюся ему поэму: "глупа, как статьи Градовского"¹⁵. Однако если мы сравним эту характеристику с теми панегириками, которыми наполнен юбилейный сборник в честь Градовского уже как либерального журналиста¹⁶, станет явной вся необъективность как ранних, так и поздних оценок.

В газетных дискуссиях оспаривание какой-либо статьи часто служило лишь поводом высказать своё мнение, выступить против того или иного положения. Знакомиться с самой статьёй в этом случае не было необходимости, достаточно было хотя бы в самых общих чертах представлять себе воззрения её автора. Не читали, развязывая с ними полемику, даже таких видных и уважаемых авторов, как Н. К. Михайловский и В. В. Розанов. Относительно же Мещерского, с первых статей в "Гражданине" заклеймённого "реакционером", это доходило до крайности. В 1876 году "Московские ведомости", опубликовали рецензию на публицистическую брошюру князя "Речи консерватора", но автор рецензии не удосужился даже ознакомиться с разбираемым текстом - почерпнув сведения о его содержании в "Санкт-Петербургских Ведомостях". В результате редакция "Московских ведомостей", публикуя статью, вынуждена была оговориться: того, против чего выступает рецензент - требования сословных привилегий и вздохов о крепостном праве - в разбираемой им книге Мещерского нет и тени¹⁷.

Писатели "прогрессивного" лагеря страдали от такой "полемики" не меньше "реакционеров". Так, Салтыков-Щедрин жаловался в одном из писем И. С. Тургеневу: "Устал ужасно. Да и ругают меня как-то совсем неестественно. Хорошо ещё, что я не читаю газет и только в "Московских ведомостях" узнаю, что я безнравственный идиот"¹⁸.

В 1870-е Мещерский-журналист выделялся на общем фоне постоянными преувеличениями, излишней экзальтацией, частой переменой мнений, - однако каких-то особых негативных качеств и действий ему не приписывали. Его мало затронули даже обвинения в растратах во время Русско-турецкой войны 1877-1878 годов, раздававшиеся в адрес то того, то другого из собиравших пожертвования и затем отвозивших их на фронт лиц.

Всё изменилось в одночасье летом 1887-го. В этот год сошлись несколько важных, в том числе и для Мещерского лично, событий. С июня князь начал деятельно готовиться к превращению своего журнала, выходившего два раза в неделю, в ежедневную газету, что должно было многократно повысить значение "Гражданина". 20 июля умер редактор ведущего консервативного печатного органа - газеты "Московские ведомости" - М. Н. Катков. Вопрос о его преемнике решался на самом высоком уровне, и Мещерский по мере сил старался использовать свои связи, чтобы воспрепятствовать передаче газеты А. С. Петровскому. А это, в свою очередь, ухудшило отношения Мещерского с поддерживавшим Петровского К. П. Победоносцевым - уже и без того нарушенные после назначения членом Государственного совета И. А. Вышнеградского. Победоносцев, всё больше ощущавший падение своего влияния на императора, был уверен, что этому назначению способствовали многочисленные восхваляющие Вышнеградского статьи в издании Мещерского. "Нонче по "Гражданину" людей назначают"¹⁹, - неоднократно повторял он. Между тем "Гражданин" после смерти Каткова претендовал на роль ведущего консервативного печатного органа.

И именно летом 1887 года по Петербургу разнеслись слухи об огромной субсидии, данной князю на издание "Гражданина". Осведомлённые лица (М. Н. Островский, И. А. Шестаков, А. А. Киреев, А. А. Половцов, Е. М. Феоктистов) называли сумму в сто и более тысяч рублей, причём требования самого Мещерского (в их передаче) достигали 300 тысяч²⁰.

Впоследствии эти свидетельства стали основанием для утверждения о получении Мещерским огромной субсидии с момента основания журнала, т. е. с 1872 года²¹. Одновременно число подписчиков на начало второго года издания "Гражданина" (1800 экземпляров) трактовалось как примерный тираж всего времени его существования, а это без малого 40 лет. К тому же за рамками внимания исследователей оставались другие издания Мещерского: газеты для народа "Русский" (1888), "Русь" (1894-январь 1896), журналы "Добро" (1881), "Добряк" (1882), "Воскресенье" (1887-1895), "Дружеские речи" (1903-1905). Итоговая картина - более чем скромный тираж при громадной субсидии - ставила журнал Мещерского в положение исключительно непопулярного издания, подтверждением чему служили и крайне негативные отзывы левой печати.

Как водится, реальность отстояла от этой печальной картины довольно далеко. С самого начала издания "Гражданин" преследовали финансовые трудности. Мещерский неоднократно обращался к Александру Александровичу с просьбами о помощи, но тщетно. Наконец, князь нашёл свой собственный источник финансирования. Им оказалась беллетристика. Писать небольшие сатирические этюды, заметки, пьесы князь начал ещё в 1860-е. В 1872 году, получив в своё распоряжение журнал, он решился начать печатать на его страницах крупное произведение - сатирический роман "Один из наших Бисмарков". За ним последовали "Женщины из петербургского большого света", "Изо дня в день: Записки сельского священника", "Лорд-апостол в большом петербургском свете", "Тайны современного Петербурга" и прочие. Все эти произведения сначала печатались в "Гражданине", а затем выходили отдельным изданием. Мещерский стал модным автором. Его талантливая сатира пользовалась постоянным спросом, а "Женщины из петербургского большого света", по свидетельству Лескова, по популярности превзошли "Анну Каренину"²².

Причина этого заключалась, однако, совсем не в художественных достоинствах прозы Мещерского - в общем, довольно посредственных. Читателей привлекала прежде всего документальность сочинений князя. На их страницах действовали реальные исторические лица под своими собственными (граф М. Т. Лорис-Меликов в "Милом человеке") или несколько изменёнными именами (П. А. Валуев - Валдаев, Н. А. Милютин - Нелютин в "Дневнике Ольги Николаевны", историк Н. И. Костомаров - историк Любомудров в "Тайнах современного Петербурга"), тем более прозрачными, что Мещерский помещал их на занимаемые ими тогда должности и давал их подробную характеристику. Временами эта черта сочинений князя доставляла ему неприятности. Так, в 1879 году был временно арестован вышедший отдельным изданием "фантастический этюд" "Граф Обезьянинов на новом месте" (продолжение романа "Один из наших Бисмарков"), в котором автор изобразил "все фазисы Сербо-Русской эпопеи в Петербурге и в Москве в 1876 году, во всех сферах общества"²³. Цензурное ведомство увидело в этом сочинении "живые портреты" министров П. А. Валуева, А. Е. Тимашева, А. М. Горчакова²⁴.

Вообще надо отметить, что литературное и публицистическое творчество Мещерского довольно быстро стало помехой его чиновной деятельности. С пером в руке князь ощущал себя настоящим трибуном, борцом за правду, за русские исторические традиции, против бездушного либерализма, - роль, которую Владимир Петрович уже пытался играть для своих великосветских слушателей. И ради возможности во всеуслышание отстаивать свои убеждения он был способен пренебречь многим. Первой жертвой на этом пути стала карьера. Несмотря на благие намерения поддерживать правительство, Мещерский постоянно оказывался на стороне критиков как бюрократической системы в целом, так и деятельности отдельных ведомств. Со служебным ростом, требовавшим, по крайней мере, лояльности к начальству, такая позиция оказалась несовместима. Сменивший Валуева на посту министра внутренних дел Тимашев не мог мириться с постоянной критикой собственного ведомства в журнале своего же чиновника. Последней каплей стала позиция "Гражданина" в 1875-1876 годах во время восстания в Боснии и Герцеговине и затем освободительной войны Сербии и Черногории с Турцией.

В охваченном "братушколюбием" обществе тогда мало задумывались о сложностях международной политики, финансового и военного положения России. Призывы оружием защитить православных братьев прямо противоречили намерению правительства разрешить кризис с наименьшими потерями для самой России, и лучше всего - дипломатическим путём. Но если для большинства критика внешнеполитической линии России ограничивалась разговорами, то Мещерский со свойственной ему несдержанностью выливал своё негодование на страницах журнала. "Гражданин" тогда раскупался мгновенно, князя чествовали в обеих столицах, но в апреле 1876-го журнал был приостановлен на месяц, в августе - ещё на два месяца, а в октябре Тимашев, вызвав к себе Мещерского, предложил ему либо прекратить "Гражданин", либо оставить службу²⁵. Мещерский выбрал последнее, лишившись таким образом, не только перспективного места, но и гарантированного источника доходов.

Однако успех беллетристики не мог полностью восполнить недостаток бюджета "Гражданина". Возобновив журнал в 1882 году, после небольшого перерыва, князь уже к концу года задолжал 12 тысяч рублей. Памятуя прошлые неудачи, он сначала не хотел обращаться за помощью к Александру Александровичу - хотя тот, став императором, был теперь гораздо меньше, чем в юности, связан устоявшимся порядком распределения денежных сумм. Князь решился на этот шаг, только узнав от Победоносцева, что Александр III следит за "Гражданином"²⁶. В поданной императору через министра внутренних дел графа Д. А. Толстого записке князь просил о субсидии на три первых, самые трудных, года издания: 12 тысяч (на уплату долга) в 1882-м и по три тысячи в месяц (36 тысяч в год) в 1883-1884 годах. На 4-й год издания, обещал князь, "Гражданин" будет содержать себя сам²⁷. Александр III ответил согласием, и "Гражданин" стал устойчивым изданием, причём ежемесячные три тысячи Мещерский продолжал получать и по истечении оговорённого им срока из казённых сумм МВД, "без расписки, прямо из рук в руки от Дурново"²⁸…

Окончание следует

• _{1. Мещерский В. П. Воспоминания. М. 2001. С. 7-8.}
• _{2. Письмо кн. В. П. Мещерского вел. кн. Александру Александровичу от 12 августа 1869 г.//ГАРФ. Ф. 677. Оп. 1. Д. 105. Л. 118-118 об.}
• _{3. Мещерский В. П. Указ. соч. С. 94.}
• _{4. Там же. С. 98, 103-105.}
• _{5. Письмо кн. В. П. Мещерского вел. кн. Александру Александровичу от 12 августа 1869 г.//ГАРФ. Ф. 677. Оп. 1. Д. 105. Л. 118.}
• _{6. Мещерский В. П. Указ. соч. С. 114.}
• _{7. Чичерин Б. Н. Воспоминания (1861-1869). Московский университет. М. 1929.}
• _{8. Письмо А. К. Толстого А. М. Жемчужникову от 28 февраля (11 марта) 1872 г.//Толстой А. К. Собр. соч. в 4 тт. Т. 4. М. 1980. С. 520.}
• _{9. Письмо кн. В. П. Мещерского вел. кн. Александру Александровичу от 8 октября 1873 г.//ГАРФ. Ф. 677. Оп. 1. Д. 895. Л. 259-262 об.}
• _{10. Незнакомец (А. С. Суворин). Недельные очерки и картинки//Санкт-Петербургские ведомости. 1872. 16 января. С. 1.}
• _{11. Незнакомец (А. С. Суворин). Недельные очерки и картинки//Санкт-Петербургские ведомости. 1872. 30 января. С. 1.}
• _{12. Незнакомец (А. С. Суворин). Недельные очерки и картинки//Санкт-Петербургские ведомости. 1872. 12 марта. С. 1.}
• _{13. Письмо И. С. Аксакова В.Ф. Пуцыковичу от 10 ноября и 29 августа 1878 г.//Московский сборник из произведений И. Н. Скобелева, И. С. Аксакова, В. С. Соловьёва. М. 1887. С. 31.}
• _{14. Письмо Н. С. Лескова И. С. Аксакову. Конец марта 1875 г.//Лесков Н. С. Собр. соч. в 11 тт. Т. 10. М. 1958. С. 393.}
• _{15. Письмо М. Е. Салтыкова-Щедрина Н. К. Михайловскому. Конец декабря - начало января 1881 г.//Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч. в 20 тт. Т. 19. Кн. 1. М. 1976. С. 193.}
• _{16. Публицист-гражданин: Литературный сборник, посвященный памяти Г. К. Градовского. СПб. 1916.}
• _{17. Что такое консерватор?//Московские ведомости. 1876. 14 марта. С. 4.}
• _{18. Письмо И. С. Тургеневу от 6 марта 1882 г.//Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч. в 20 тт. Т. 19. Кн. 2. М. 1977. С. 100.}
• _{19. Письмо кн. В. П. Мещерского вел. кн. Александру Александровичу//ГАРФ. Ф. 677. Оп. 1. Д. 105. Л. 12.}
• _{20. Половцов. А. А. Дневник государственного секретаря. Запись от 15 ноября 1887 г. Т. 2. М. 1966. С. 50; Шестаков И. А. Дневник Запись 21 октября 1887 г.//Зайончковский П.А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М. 1970. С. 78; Дневник А. А. Киреева за 1887 год//НИОР РГБ. Ф. Киреева. К. 11. Л. 19; Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы//За кулисами политики. М. 2001. С. 156.}
• _{21. Vinogradoff I. Some Russians Imperial Letters to Prince V. P. Meshchersky//Oxford Slavonic Papers. Vol. 10. 1962. Р. 120, 121; Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия (Политическая реакция 80-х-начала 90-х годов). М. 1970. С. 75-76.}
• _{22. Лесков Н. С. Собр. соч. в 11 тт. Т. 10. М. 1958. С. 389.}
• _{23. РО РНБ. Ф. 377. № 895. Л. 3.}
• _{24. Письмо К. П. Победоносцева вел. кн. Александру Александровичу от 18 сентября 1879 г.//Письма Победоносцева к Александру III. Т. 1. М. 1925. С. 232-233.}
• _{25. Мещерский В. П. Указ. соч. С. 359-360; письмо кн. В.П. Мещерского вел. кн. Александру Александровичу от 2-10 октября 1876 г.//ГАРФ. Ф. 677. Оп. 1. Д. 895. Л. 305.}
• _{26. Письмо К. П. Победоносцева кн. В. П. Мещерскому от 16 марта [1882 г.]//РГАДА. Ф. 1378. Оп. 2. Ед. хр. 6. Л. 35 об.}
• _{27. Письмо кн. В. П. Мещерского Д. А. Толстому [1882 г.]//РГИА. Ф. 1093. Оп. 1. Ед. хр. 363. Л. 19-20.}
• _{28. Эту запись А. Н. Любимова от 12 августа 1885 г. перенёс в свой дневник А. С. Суворин (См.: Дневник Алексея Сергеевича Суворина. Запись 8 сентября 1897 г. М. 2000. С. 305).}