Нельзя сказать, чтобы финансовые требования Мещерского были завышены. По подсчётам "Русской Мысли", чтобы начать издание, в 1880-е годы требовалось 40-50 тысяч рублей, в 1904-м - 200-300 тысяч, а к 1910 году эта сумма возросла ещё в два раза1. Немаловажно и то, что "Гражданин" не относился к изданиям, ориентированным на массового читателя. Его главной целью было распространение консервативных идей. Для подобного рода "идейных" СМИ, независимо от политической направленности, была необходима внешняя финансовая поддержка. И её, в той или иной форме, получали они все. Проправительственные издания - в форме казённых объявлений, оппозиционные - в форме пожертвований единомышленников.
Нуждался в казённой субсидии и Мещерский, тем более что, будучи принципиальным противником коммерческих изданий, он сводил к минимуму такую игравшую всё бόльшую роль в бюджете периодических изданий составляющую, как коммерческая реклама. Он никогда не помещал её на первой, самой дорогой, странице. Если в начале ХХ века в некоторых изданиях реклама поглощала до 38,4 процента газетной площади2, то у Мещерского не занимала и 10 процентов. Получив финансовую поддержку, князь начал снижать цену на свои издания, превратил еженедельный "Гражданин" в журнал, выходящий дважды в неделю, а в 1887 году - в ежедневную газету. Последнее, правда, потребовало увеличения субсидии ещё на 62 тысячи (итого 98 000 рублей в год). Но уже через год появилась возможность убавить её, и Мещерский стал получать 66 тысяч - 36 тысяч от МВД и 30 тысяч от Министерства финансов3.
Смерть Александра III оказалась для изданий князя роковой: с 1896 года Николай II отказал ему в субсидии4. Оказавшись в безвыходном положении, Мещерский приступил к ликвидации дел. Осенью 1895 года он вновь сделал "Воскресенье" (до того бывшее приложением к "Руси") отдельным изданием и передал право на его издание с 1896-го своему приятелю К. В. Тхоржевскому. С 1896 года до двух раз в неделю сократилась периодичность "Гражданина", прекратились "Литературные приложения" к нему. В феврале 1896-го прекратилось издание "Руси".
Слухи о дотациях и разного рода финансовой помощи "Гражданину" со стороны правительства возникали и после 1887 года. Сам князь относился к ним на удивление спокойно - хотя в консервативных кругах казённая поддержка периодического издания считалась столь же порочащей, что и в среде либералов. Мещерский, однако, считал себя вправе ожидать содействия своему трудному делу со стороны того самого правительства, чьи интересы он защищает. "Если хамы нашей печати находят светлыми деньги, идущие на жидовские издания из разных банков, - скажет он позже, отвечая на обвинение в продажности, - то интересно было бы понять, почему деньги, идущие от правительства на помощь хорошим изданиям, должны быть признаны тёмными?.."5
С его точки зрения, выплаты из казны никоим образом не ограничивали его свободу как журналиста. И, судя по взаимоотношениям "Гражданина" с цензурой, дело обстояло именно так. Наиболее благоприятным для Мещерского периодом было царствование Александра III. Тогда Владимиру Петровичу удалось добиться столь долго чаемой им субсидии, были восстановлены его отношения с Александром Александровичем, князь получил редкую возможность писать самодержцу обо всём, что казалось ему важным и примечательным; в политическом салоне Мещерского еженедельно собирался цвет центральной бюрократии. Но даже и тогда "Гражданин" продолжал испытывать на себе весь комплекс направленных против печати мер. Виной тому было резкое перо самого князя, зачастую критиковавшее политику министерств. Александр III, как и его отец, не вмешивался в дела цензурного ведомства. В ответ на жалобы Мещерского император мог прочитать вызвавшую недовольство статью и даже сказать, что, по его мнению, карать издание не за что - но тем дело и ограничивалось.
В результате цензурная история "Гражданина" за без малого 40 лет его издания оказалась довольно богатой. Минимальной карой было "строгое внушение" со стороны министра внутренних дел, которому Мещерский, как редактор, подвергался неоднократно. Среди более серьёзных мер значились запрет розничной продажи (налагавшийся в 1873 году и дважды в 1888-м), предостережения (в 1874, 1876, 1877, 1878, 1885, 1888, 1893, 1896 и 1902 годах) и, наконец, приостановка издания (дважды в 1876-м, в 1877, 1878 и 1896 годах).
Гораздо больше волновали князя слухи иного рода - возникшие в том же сложном для князя 1887 году и определившие всю его дальнейшую репутацию. Речь идет о громком скандале, в ходе которого Владимир Петрович был объявлен гомосексуалистом. Что же произошло в 1887-м?
В наиболее полном виде слухи об "истории с трубачом" содержатся в воспоминаниях Витте. Правда, самого Сергея Юльевича в то время в Петербурге ещё не было - он переехал в столицу только в 1889-м. Зато, в отличие от свидетелей скандала, Витте передал квинтэссенцию ходивших по гостиным сплетен: "В лейб-стрелковом батальоне находился один трубач - молодой парень, - который очень понравился Мещерскому. Этот парень бывал у Мещерского. Командиром батальона в то время был граф Келлер; граф Келлер, узнав об этом, наказал трубача и потребовал, чтобы трубач этот больше к Мещерскому не ходил. Тогда Мещерский начал по своему обыкновению доносить на Келлера, писать грязные статьи в "Гражданине". Благодаря его доносам и статьям граф Келлер должен был оставить командование батальоном. Но затем расследование этого дела установило совершенную правоту Келлера и удивительно грязную роль во всём этом деле князя Мещерского. Вследствие этого граф Келлер был реабилитирован в своей служебной карьере и вскоре получил назначение директором Пажеского корпуса… Эта грязная история с трубачом разнеслась по всему Петербургу"6.
По версии Мещерского, ситуация выглядела иначе (кстати, никаких претензий к графу Фёдору Эдуардовичу Келлеру (1850-1904) князь не выдвигал). Первоначальная интрига заключалась в переводе унтер-офицера Николая Рубина из хора музыки (музыкантской команды) лейб-гвардии 4-го стрелкового Императорской фамилии батальона в придворный оркестр по всеподданнейшему ходатайству его отца, унтер-офицера Алексея Рубина7. Решение об этом было принято в начале лета, однако командующий Императорской Главной квартирой генерал Оттон Борисович Рихтер, "чтоб не расстраивать стрелкового хора", решил отложить перевод до августа8.
Описывая в письме Александру III от 20 июня 1887 года дальнейшие события, Мещерский возлагает основную вину на батальонного адъютанта Давида Александровича Озерова. Согласно версии Владимира Петровича, узнав о грядущем уходе Рубина, Озеров пришёл в ярость и собирался настроить против Мещерского графа Келлера, заявляя: "Я погублю скорее этого мальчика, чем отдать его, я в отставку подам, я знаю, кто это интригует против меня, я и его скомпрометирую, я его оскандалю, у меня есть письма против него, и проч. и проч."
На следующий день оркестр должен был играть на смотру в Царском Селе, но заболевшему Рубину разрешено было остаться в Петербурге. Узнав об этом, Озеров приказал вызвать его по телеграфу и затем отправил на двое суток на гауптвахту. При этом Озеров заявил следующее: "Я слышал, что твой отец пролез к Государю с прошением и что тебя в придворный оркестр берут… Ну, а я тебе скажу вот что: этому не быть. Твой отец вздумал со мною бороться, хорошо, посмотрим, кто кого поборет, и если я его поборю, то знай, что я на тебе возмещу всё, чем твой отец виноват против меня. Я ему ничего не могу сделать, но тебе, пока ты будешь у меня, я покажу, что значит в придворный оркестр проситься. Тебе сладко будет… Вот что, лучше кончить все эти интриги, пускай твой отец примирится со мною, а ты останешься у нас… Ну ладно, переходи себе, может быть, кривая вывезет, но смотри, чтобы после ко мне ни тебе, ни твоей семье не обращаться"9.
Все эти сведения Мещерский передаёт, ссылаясь на непосредственного свидетеля - батальонного капельмейстера. К сожалению, за рамками повествования остаётся причина столь негативного отношения батальонного адъютанта к Рубину. Дальнейшие события развивались следующим образом. Мещерский остановил Рубина-старшего, собиравшегося "ехать в Петергоф просить милости и защиты", и сам отправился к Рихтеру - которому и рассказал всю приведённую выше историю. "Рихтер обещал немедленно вытребовать Рубина в придворный оркестр, не дожидаясь августа, уже по той простой причине, что если адъютант собирается его держать больным на гауптвахте, то, значит, соображение деликатности о расстраивании хора не идёт к делу, ибо он сам его расстраивает и не нуждается в Рубине"10. Своё слово Рихтер сдержал. Уже 23 июня из Министерства императорского двора заведующему придворным музыкантским хором поступило соответствующее распоряжение, 9 июля Рубин был отчислен из батальона и с 10-го зачислен в придворный хор11.
Мещерский полагал, что сделал доброе дело. Как напишет он позже в письме Победоносцеву - "одно из немногих моих вполне добрых дел, дело, на которое я испрашивал Божью помощь, дело обращения человека из погибавшего в честного и даровитого"12. Но примерно тогда и возник слух об особой заинтересованности князя в Рубине.
Сплетни о педерастии Владимира Петровича - успевшего зарекомендовать себя моралистом и проповедником нравственности - чувствительно поразили современников. А косвенным подтверждением им стала позиция родных брата и сестры князя, вставших, хотя и временно, на сторону обвинения. Сам Мещерский ссору с братом и сестрой объяснял неверной (слишком жёсткой) позицией, занятой им во время скандала, интригами своих давних недругов Озеровых, один из которых оказался его главным противником в летней истории 1887 года, и некой "семейной тайной", суть которой он изложил в объяснительном письме императору13.
"Семейная тайна" сводилась к разногласиям, возникшим на сугубо материальной почве. Речь шла о деньгах, получаемых последней из оставшихся в живых дочерей Карамзина, незамужней Елизаветой Николаевной, согласно распоряжению ещё Николая I. История этих денег такова. В 1826 году заболевший Николай Михайлович обратился к императору с просьбой о предоставлении ему дипломатической должности в какой-либо южной стране, поскольку он не имеет средств выехать для лечения за границу. В ответ историографу было объявлено, что человеку, имеющему такие заслуги перед отечеством, не стоит беспокоиться о службе и что как только он будет готов выехать за границу, ему будет предоставлено для этого судно. А 13 мая 1826 года Николай I подписал указ об особой пенсии, которая должна была выплачиваться самому Карамзину и его жене и детям, независимо от того, сколько Карамзиных останется в живых, до выхода всех дочерей замуж и до получения всеми сыновьями офицерского чина.
Готовивший проект указа Василий Андреевич Жуковский оставил свободное место для цифр годовой суммы, и император собственноручно вписал огромное число - 50 тысяч рублей14. Эта пенсия добросовестно выплачивалась и самим Николаем I, и его сыном и внуком, хотя на протяжении более 30 лет всю сумму получала Елизавета Николаевна Карамзина. Бóльшая часть этих денег тратилась на благотворительность, в том числе и на адресную помощь15.
В подобных случаях часто находились родственники, считавшие такое распределение средств несправедливым, а себя - незаслуженно обделёнными. Сходная ситуация сложилась и в семье Мещерских-Карамзиных. Дело в том, что Елизавета Николаевна всегда была особенно близка с сестрой князя Владимира Петровича, Екатериной Петровной, которой она фактически заменила мать. До замужества племянницы она сопровождала её во всех выездах в свет. А Екатерина Петровна ещё в молодости сошлась с двумя дочерьми дипломата Александра Петровича Озерова - сёстрами Давида Александровича Озерова. Сергей Дмитриевич Шереметев, прекрасно знавший обе семьи, писал, что центр их кружка составляла, безусловно, княжна Екатерина Петровна Мещерская (в замужестве графиня Клейнмихель). В свете она имела успех, наружностью и несколько странным, с постоянными недомолвками, разговором она привлекала к себе многих, любила нравиться и кружить головы. Сёстры Озеровы сразу же попали в магический круг поклонниц Екатерины Петровны16. Их отношения сохранились и впоследствии.
Для князя Владимира Петровича ситуация представлялась совсем в ином свете. Ему, постоянно нуждавшемуся в деньгах, казалось, что со стороны Озеровых эта дружба не вполне искренна. Озеровы, писал он в письме Александру Александровичу, "завладели моею сестрою, её детьми, её делами и моею больною тётушкою". Как-то раз князь даже вслух назвал Озеровых карамзинскими и клейнмихельскими нахлебниками17. И когда летом 1887 года разразился скандал, он посчитал виновными в распространении позорящих его слухов именно их. Поэтому, когда сестра Мещерского приехала на четыре дня погостить у Озеровых в Царском селе, Владимир Петрович заявил, что, считая эту семью поступившею с ним "подло и Давида Озерова признавая мерзавцем и подлецом", он предоставляет сестре выбор между ним и Озеровыми. Екатерина Петровна всё же остановилась у Озеровых, и Мещерский порвал с ней отношения18.
Старший брат Мещерского, Николай Петрович, поддержал сестру - тем более что незадолго до того он и сам разругался с Владимиром Петровичем. Ссора произошла по поводу появившейся в "Гражданине" в связи со смертью М. Н. Каткова (20 июля 1887 года) статьи против чрезмерного фимиама почившему редактору "Московских ведомостей" и возведения его в ранг чуть ли не святого. В Москве у Каткова имелось много искренних почитателей, для которых любая критика в адрес кумира была неприемлема, и одним из этих почитателей был князь Николай Петрович. Семейная ссора носила временный характер, однако летом 1887-го известия о разногласиях среди Мещерских, активно распространяемые Победоносцевым, произвели вполне определённое впечатление.
Роль Константина Петровича в этой истории заслуживает особого внимания. Он долгое время приятельствовал с Мещерским, бывал на его вечерах, писал в "Гражданин" и даже в какой-то мере помогал вести журнал, давая советы относительно публикации тех или иных материалов19. Но летом - осенью 1887 года Победоносцев стал одним из наиболее активных противников Владимира Петровича. Именно он разгласил внутрисемейные тайны Мещерских, активно доводил своё мнение как до императора, так и до высших сановников и не стеснялся говорить об этом в свете. Именно на него ссылаются авторы многих дневников и мемуаров (впоследствии активно используемых историками) как на источник сведений о Мещерском - Витте, А. А. Половцов, Е. М. Феоктистов, И. А. Шестаков20.
Мещерского такой внезапный переход от дружбы к ненависти особенно поразил. "Если я негодяй, - писал он, - не со вчерашнего же дня я им стал"21. Действительно, до 1887 года Мещерского ни в чём подобном не обвиняли. В 1872 году его не затронули обвинения такого рода, брошенные его младшему товарищу по Училищу правоведения, частому автору "Гражданина", поэту Алексею Николаевичу Апухтину (1840-1893). Только после "истории с трубачом" появляются свидетельства, относящиеся к более раннему времени. Так, например, в дневнике Половцова (кстати, известного сплетника) мы встречаем запись о том, что граф Николай Павлович Игнатьев рассказывал ему о неких документах, прошедших через руки Игнатьева в начале 1880-х (в бытность графа министром внутренних дел) и свидетельствовавших о мужеложстве Мещерского. Позже, в 1892 году, военный министр Пётр Семёнович Ванновский говорил Половцову о расследовании, проведённом в военном ведомстве и выявившем виновность Мещерского22. Другое дело, что сам Половцов характеризует этих информаторов как людей не вполне честных (об Игнатьеве подобное мнение было довольно распространено23). Уже в наши дни Д. И. Стогов пытался найти в архивах хоть какие-то сведения об упоминаемом Ванновским расследовании, но неудачно24.
История с Рубиным стала не просто основой сплетни о гомосексуализме Мещерского. Она оказалась и единственным реальным событием, питавшим эту сплетню на протяжении десятилетий. При активном участии князя в публицистических баталиях и неразборчивости журналистов в средствах это выглядит несколько странным. Однако факт остаётся фактом: с 1887 года ни одного конкретного эпизода в вину князю поставлено не было. Догадки об особых отношениях Мещерского с протежируемыми им молодыми людьми ничем не подкреплялись.
Ещё более интересна внезапность обвинений. Вплоть до лета 1887-го мы не встречаем даже намёков на подобного рода увлечения Мещерского, в том числе и в источниках, изобилующих такого рода сведениями. Игнатьев с Ванновским также заговорили об этом только тогда, когда слухи о мужеложстве Мещерского были уже распространены. Да и Половцов далеко не сразу поверил в виновность князя. Примечательна дневниковая запись адмирала И. А. Шестакова: "Половцов уверяет, что история с кн. Мещерским и горнистом стрелкового батальона чистая выдумка, что летом говорил ему в. кн. Владимир (кстати, в то время к Мещерскому уже не благоволивший. - Н. Ч.). Горниста увидел командир стрелкового батальона с [слово неразборчиво] часами и посадил его под арест, думая, что тот присвоил себе чужое. Вдруг велят перевести его в стрелковый хор. Горнист сознался, что получил подарок от Мещерского, и командир донёс по начальству. Слышал будто вверху, что всё это сплетни и нападки на Вово, и горниста перевели"25.
Как же в этой ситуации повёл себя сам Мещерский? Сначала он пытался молчать, думая, что слухи схлынут сами собой, потом начал рассказывать всем друзьям и знакомым свой вариант истории, даже "просил подробного расследования и суда чести"26. В конце года он напишет Победоносцеву, что мог бы оправдаться, но для этого потребовалось бы поднять "новый и страшный скандал", "погубить другого, чтобы себя оправдать", а это затронуло бы семью Озеровых, бросило бы тень на Александра Озерова, которого отец Владимира Петровича, умирая, оставил вместо себя своим детям27. Намёк на Давида Озерова прозвучал здесь достаточно явно, но ничего более конкретного Мещерский так никогда и не сказал.
В силу щекотливости темы произошедшее (в любой версии) не могло стать достоянием гласности, но и смутных слухов о связанном с именем Мещерского скандале оказалось достаточно, чтобы поднялась волна шепотков и сплетен о давней содомии князя-моралиста. Отсутствие точных сведений только подогревало воображение, заставляя додумывать недостающие части картины и на основании этих додуманных "фактов" строить далеко не всегда достоверные гипотезы.
Раз зародившись, слухи способны репродуцировать сами себя до бесконечности. Нечто подобное произошло и со слухами о гомосексуализме Мещерского. Со временем эта история всё больше теряла связь с реальностью. Уже в воспоминаниях Феоктистова вместо трубача фигурирует "флейтщик или барабанщик". Где-то на рубеже столетий появилась даже какая-то жена Мещерского (всю жизнь, как известно, бывшего холостяком), которая застала его на месте преступления с гвардейским трубачом28.
Примечательно, что последний факт сообщил в своих воспоминаниях родственник Мещерского - муж его племянницы Натальи Николаевны, дочери его старшего брата Николая Петровича. Ходили слухи, что Мещерский носит женское бельё29, что он специально приобрёл бильярд, чтобы оценивать своих гостей сзади, и так далее и тому подобное. Во всех этих случаях не только степень истинности приводимых сведений, но даже и степень распространённости слухов оценить довольно сложно. В итоге как на рубеже XIX и ХХ веков, так и сейчас, сто лет спустя, гомосексуализм Мещерского, за отсутствием действительных доказательств "за" или "против", является предметом веры, а не научной дискуссии.
Однако порочащие Мещерского слухи были взяты на вооружение политическими противниками князя, стали его личностной характеристикой, неотделимой от его "реакционности", "продажности" и т. д. "Грязная" репутация настолько часто использовалась в качестве полемического аргумента, что недавнее происхождение слухов такого рода забылось и подтверждением их истинности служила их "общеизвестность". Произошло своего рода смешение характеристик, составлявших возникшую мифологему - реакционность князя доказывалась его испорченностью, испорченность - продажностью, а продажность - реакционностью. Всё, что не укладывалось в узкие и жёсткие рамки создаваемого образа, просто не принималось во внимание. Князь стал в какой-то мере жертвой собственной репутации, и созданный миф постепенно затмил собою личность.
Сложившийся образ, впрочем, рассыпался при личном знакомстве с Владимиром Петровичем. В то время как либеральная и демократическая печать была наполнена намёками и полунамёками самого позорного для Мещерского свойства, в воспоминаниях и дневниках лично знавших его людей (в том числе и тех, кто, подобно графу Ивану Ивановичу Толстому, считал его деятельность безусловно вредной для России) подобных характеристик мы не встретим.
Мещерский пользовался определённым общественным признанием, в 1903 году он был даже выбран в члены Петербургской городской думы. До последних дней жизни сохраняя свежесть мысли и восприятия, он подкупал множеством "светлых взглядов на положение вещей", так что "невольно все, кто у него бывал, подпадали под его влияние"30. Но так было при жизни Владимира Петровича. После же его смерти остался лишь растиражированный многочисленными периодическими изданиями миф, с которым сам князь так долго и тщетно боролся на протяжении десятилетий.
- 1. Кривенко С. Газетное дело и газетные люди//Русская мысль, 1906. № 10. Отд. 2. С. 4.
- 2.Фединский Ю. И. Материальные условия издания русской буржуазной газеты//Вестник Московского университета. 1980. Сер. 10. Журналистика. № 2. С. 32.
- 3. Письмо В. П. Мещерского С. Ю. Витте от 19 мая [1895 г.]//РГИА. Ф. 1622. Оп. 1. Д. 450. Л. 10. См. также его письмо Александру III от 20 января [1888 г.]//ГАРФ. Ф. 677. Оп. 1. Д. 897. Л. 105 об.
- 4. Письмо В. П. Мещерского С. Ю. Витте от 19 мая [1895 г.]//Там же. Л. 8 об.-9.
- 5. Мещерский В. П. Дневник, 7 апреля//Гражданин. 1910. № 13. 11 апреля. С. 17.
- 6. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 3. Таллин. 1993. С. 550-551.
- 7. РГИА Ф. 500. Оп. 1. Д. 110. Дело канцелярии Придворного музыкантского хора. Л. 30.
- 8. Отрывки из дневников кн. В. П. Мещерского для императора Александра III//ГАРФ. Ф. 677. Оп. 1. Д. 117. Л. 23.
- 9. Там же. Л. 23 об.-24 об.
- 10. Там же. Л. 24 об.
- 11. РГИА Ф. 500. Оп. 1. Д. 110. Дело канцелярии Придворного музыкантского хора. Л. 31, 34.
- 12. Письмо кн. В. П. Мещерского К. П. Победоносцеву от 31 декабря 1887 г.//Тайный правитель России. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. М. 2001. С. 259.
- 13. Отрывки из дневника кн. В. П. Мещерского для императора Александра III//ГАРФ. Ф. 677. Оп. 1. Д. 105. Л. 16 об.-17 об.
- 14. Эйдельман Н. Последний летописец. М. 1983. С. 145.
- 15. Письмо Е. П. Клейнмихель Александру III от 27 августа 1891 г.//ГАРФ. Ф. 677. Оп. 1. Д. 826. Л. 1 об.-2.
- 16. Шереметев С. Д. Мемуары. М. 2001. С. 135.
- 17. Письмо кн. В. П. Мещерского вел. кн. Александру Александровичу. [После 8 ноября 1887 г.]//ГАРФ. Ф. 677. Оп. 1. Д. 105. Л. 21.
- 18. Там же. Л. 17-17 об.
- 19. Письма К. П. Победоносцева кн. В. П. Мещерскому//РГАДА. Ф. 1378. Оп. 2. Ед. хр. 4.
- 20. Половцов А. А. Дневник государственного секретаря. Т. 2. М. 1966. С. 49. Запись от 15 ноября 1887 г.; Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы//За кулисами политики. М. 2001. С. 157; Витте С. Ю. Указ. соч. Т. 3. С. 547-548; Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М. 1970. С. 78.
- 21. Отрывки из дневника кн. В. П. Мещерского для императора Александра III//ГАРФ. Ф. 677. Оп. 1. Д. 105. Л. 11 об.
- 22. Половцов А. А. Дневник государственного секретаря. Т. 2. С. 197, 440. Записи 8 мая 1889 г. и 30 марта 1892 г.
- 23. См., напр.: Перетц Е. А. Дневник государственного секретаря. Л. 1927. С. 118. Запись 25 января 1882 г.; Ламздорф В. Н. Дневник. 1894-1896. М. 1991. С. 93, 283. Записи 30 ноября 1894 г. и 24 октября 1895 г.
- 24. Стогов Д. И. Правомонархические салоны Петербурга-Петрограда (конец XIX - начало ХХ века).
- СПб., 2007. С. 59.
- 25. Дневник И. А. Шестакова. Запись 25 ноября 1887 г.//РО РНБ. Ф. 856. Д. 14. Л. 156.
- 26. Письмо кн. В. П. Мещерского К. П. Победоносцеву от 31 декабря 1887 г.//Тайный правитель России. С. 261. 27. Там же. С. 259.
- 28. Игнатьев М. Русский альбом. Семейная хроника. СПб., 1996. С. 22.
- 29. Там же.
- 30. Джунковский В. Ф. Воспоминания. В 2 т. Т. 2. М. 1997. С. 117-118.