Лев Бакст: многоликий художник Серебряного века

Перед посещением пресс-показа я открыл толстый том "Лики творчества" Максимилиана Волошина, изданный в "Литературных памятниках", и там прочитал такую точную и такую пронзительную фразу:

"Бакст - ученый, элегантный, многоликий и столь переимчивый, что для того чтобы найти ему подобного в этом всецелом усвоении чужого, надо дойти до Филиппино Липпи". Поясню в скобках это в высшей степени лестное сравнение. Филиппино Липпи - флорентийский живописец переходной эпохи от кватроченто к высокому Возрождению. "Он принадлежит к тем мастерам изменчивой оригинальности, которые заполняют пробелы между поколениями", - так сказано в комментариях. Максимилиан Волошин первым увидел в этом рыжеволосом уроженце Гродно титана, способного связать воедино распавшуюся связь времен.

И уже четверть часа спустя после начала пресс-показа я ощутил странную, почти физиологическую встряску. Бакст не просто масштабно явил себя зрителю второй четверти XXI века. Он предъявил нам счет - и этот счет оказался счетом за нашу собственную эпоху.

Этот текст родился из оцепенения перед цифровой инсталляцией в финальном зале. Нейросеть - алгоритм утилитарного века - медленно, складка за складкой, возрождала костюмы Бакста. Хитон набегал волной Эгейского моря - и в этом было одновременно оскорбительное и целительное. Оскорбительное, потому что мы разучились верить подлиннику и теперь доверяем алгоритму. Целительное, потому что Бакст, для которого не существовало границы между холстом, костюмом, тканью и интерьером, наверняка оценил бы эту дерзость. Он первым стер грань между высоким искусством и прикладным бытом - и смотрел бы на экран с одобрением мэтра, увидевшего, что его философия творчества, наконец, победила мир.

Чтобы понять масштаб этого человека, нужно отказаться от музейной привычки раскладывать художника по витринам: вот живопись, вот графика, вот эскизы декораций. Бакст был первым великим синтетическим человеком XX века. И выставка, к ее чести, выстроена не по витринам, а по расширяющимся кругам, сшитым одной ниткой.

Первый круг - Петербург. Тусклый, надушенный, интеллигентный Петербург "Мира искусства". Воспоминания Мстислава Добужинского донесли до нас запоминающийся образ друга чудаковатого щёголя Левушки Бакста:

"Он чрезвычайно франтовато одевался, носил какие-то серые клетчатые костюмы и яркие галстухи и был весьма занят своей наружностью, особенно шевелюрой, которая весьма хитро закрывала лысину. (Над ним трунили, что он носит особенный паричок, но он страшно сердился.) У него в квартире на Кирочной был настоящий будуар с духами и щетками "30 родов" (Это скрытая цитата из "Евгения Онегина", где описывается кабинет столичного денди Александровской эпохи. - С.Э.)

Он был розовый, с большим носом, в пенсне, рыжеват, говорил медленно и лениво, растягивая слова, и забавно не выговаривал некоторых букв. Иногда впадал в задумчивость и "отсутствовал", а "разбуженный" говорил что-нибудь невпопад, что всегда вызывало общее веселье.

Мнителен он был не менее Дягилева и всегда в себе находил какие-нибудь болезни. У него был совершенно особый шарм, и он был всеми очень любим".

Самобытная личность Бакста и его житейские привычки причудливым образом отразились в творчестве художника. Вспомним тонкое наблюдение Максимилиана Волошина.

"Бакст всегда напоминает любезного археолога, который в зале "Collège de France" перед великосветской аудиторией толкует тайны женского туалета древних вавилонянок и карфагенянок. Для него самым важным остаются человеческие позы, украшения и одежды, а вовсе не земля. … Бакст … никогда и нигде не может забыть человека".

Второй круг - Греция. 1907 год, путешествие с Валентином Серовым. Серов привез из поездки "Похищение Европы" - монументальную, трагическую, но все же классическую вещь. Организаторы монографической выставки - честь и хвала им за это - осуществили изящную интеллектуальную "интервенцию: в зале с греческими полотнами Бакста разместили греческие полотна Серова. Для Бакста руины Кносского дворца и Микены стали точкой невозврата. Он привез не зарисовки руин, а "Terror antiquus" - "Древний ужас", декоративное панно, запечатлевшее гибель мифической Атлантиды.

Современники холодно восприняли эту монументальную работу (250х270 см), завершенную в 1908-м. Репродукция картины, выполненная в технике меццо-тинто-гравюры, была помещена в №1 журнала "Аполлон". Журнал вышел в свет 25 октября 1909 года - ровно за восемь лет до Октябрьской революции. Какая поразительная рифма Судьбы! Воистину "надменной улыбкой" встретили пророческое панно поэты Серебряного века. Вячеслав Иванов риторически вопрошал: "Ужели не овладел художник своею задачей, не сумел ужаснуть?". О неадекватности картины Бакста ее замыслу рискнул утверждать Николай Гумилев: "Античность понята не как розовая сказка золотого века, а как багряное зарево мировых пожаров… Но увы! художник не справился со своей задачей, он не продумал ее до конца и вместо символа дал его схему, пусть интересную, но не отвечающую силе замысла". Однако именно в этом "неумении дать символ" и была его сила - он не предлагал утешительных образов, а показывал надвигающуюся катастрофу.

Современники не оценили должным образом, что Лев Бакст сделал открытие, опередившее свое время. Он услышал потаенный гул грядущей мировой катастрофы и запечатлел свое видение в картине "Древний ужас". Мир короткого Серебряного век, в котором живут его современники и он сам, такой артистичный, такой изысканный, такой комфортный, - обречен. И не вина Бакста, что он не был услышан. И этот холодный прием его работы заставил Бакста в дальнейшем отойти от станковой живописи и сосредоточить свои усилия в сфере театральной декорации. Пройдут годы, и Анна Ахматова в "Поэме без героя" взглянет на это время из Космоса.

• В Летнем тонко пела флюгарка
• И серебряный месяц ярко
• Над серебряным веком стыл.
• И всегда в тишине морозной,
• Предвоенной, блудной и грозной,
• Потаенный носился гул.
• Но тогда он был слышен глухо,
• Он почти не касался слуха
• И в сугробах Невских тонул.

"Потаённый гул" катастрофы нашел выход не в станковой живописи, а в театре. Главное творческое открытие Бакста было не колористическим, а сценографическим. Там, на Крите, Бакст понял: балетная униформа - пачки и лифы - ложь. Он принес в театр хитоны, сандалии, открытые ступни. Он заставил танцовщика дышать кожей - и совершил революцию, не назвав ее революцией. Бакст и раньше "сходил с ума" по Криту, но именно после 1907 года он оторвался от земли. Максимилиан Волошин назвал Бакста "самым очаровательным хамелеоном русской живописи". Дав это запоминающееся, но двусмысленное определение, Волошин продолжил: "Но Бакста можно поймать в те моменты, когда он становится сам собою и никем больше: это тогда, когда он создает балетные костюмы. Здесь он подымается до высочайших степеней индивидуальности".

Третий круг - Париж. Здесь начинается настоящая история: история того, как Россия в лице одного-единственного уроженца Гродно переодела Европу. Воспоминания Мстислава Добужинского стоят солидной монографии, ибо они объясняют феномен мировой славы Льва Бакста.

"Его "Шехеразада" свела с ума Париж, и с этого начинается европейская, а затем и мировая слава Бакста.

"Восток" "Шехеразады", покоривший Париж, был замечателен именно вдохновенной интерпретацией Бакста. … Этот пряный сказочный Восток пленял необычайным размахом фантазии. Изысканность ярких цветов, роскошь тюрбанов с перьями и затканных золотом тканей, пышное изобилие орнамента и украшений - все это настолько поражало воображение, настолько отвечало жажде нового, что воспринято было и жизнью. Ворт и Пакэн - законодатели парижских мод - стали пропагандировать Бакста. …

Париж уже забыл, что Бакст иностранец, что он "корнями" своими в Петербурге, что он художник "Мира искусства". Леон Бакст - стало звучать как наиболее парижское из парижских имен".

Восточный орнамент перекочевал с занавеса Мариинки на обои буржуазных квартир. Бакст предложил Парижу то, о чем тот еще не знал, что хочет этого: право на театральность в повседневности. Он стер границу между вечерним платьем и сценическим костюмом.

Но за этим оглушительным триумфом прячется драма, которая делает фигуру Бакста пронзительно современной. Встретив его в парижском ателье на бульваре Малерб после десяти лет разлуки, Добужинский увидел не триумфатора, а человека с потухшим лицом. "Нет времени отдаться тому, что он хочет", - бросил Бакст. И добавил горький диагноз: "Его "знаменитость" была его трагедией. Бакст уже должен был оставаться Бакстом".

В этой формуле - вся философия творчества новейшего времени. Мы живем в эпоху, которая научилась потреблять художника быстрее, чем он успевает себя перерождать. Придумал однажды блистательный Восток - блистай им снова и снова, до полного истощения. Бакст, с его "критической закваской" и сознательностью творчества был обречен стать заложником собственного декоративного гения. Он не успел дать и половины того, что мог, - потому что эпоха требовала лишь одного: воспроизводить самого себя. Своей судьбой он предвосхитил острейшую проблему новейшего времени: сегодня художник или культурный герой быстро становится брендом и вынужден бесконечно повторять свой "хит".

Финал выставки - честный, почти жестокий постскриптум. После блеска Парижа - Америка 1920-х. Лекции, портреты нуворишей, особняк Гарретов в Балтиморе. Тихая, комфортабельная эмиграция гения, ставшего дорогим поставщиком красоты для тех, кто может заплатить.

А цифровая инсталляция в финале - не компромисс с эпохой, а вызов. Кто-то из коллег, возможно, поморщится: мол, модой времени прикрыли нехватку подлинников. А я стоял четверть часа, позабыв о времени, и смотрел, как виртуальные манекенщицы артистически демонстрировали гениальные костюмы Мастера. Для Бакста театр, мода и жизнь были единой материей - и то, что его эскизы сегодня оживают не только в витринах, но и в движении, означает: его линия по-прежнему сильнее времени.