"Приятель наш мулла"

На земли южного соседа в XVII веке смотрели с опасением, в XVIII - с вожделением, но во все времена российское руководство было остро заинтересовано в получении информации о военных ресурсах и политических планах османов.

Архивные документы доносят до нас свидетельства о существовании налаженной системы сбора разведданных на османском направлении не позднее чем с 1630-х годов. Тогда эта деятельность осуществлялась купцами, монахами и церковными иерархами из среды православных греков. Собранные сведения доставлялись в Москву посланниками, приезжавшими под видом просителей милостыни на нужды своих монастырей и епархий. Сама русская милостыня восточным единоверцам часто была завуалированной формой оплаты за ценную информацию. Многие греческие церковные деятели активно пытались вовлечь Россию в свои политические проекты и повлиять на выработку русской стратегии на причерноморском направлении¹.

В начале XVIII века эта картина кардинально меняется. В Стамбуле появилось постоянное российское дипломатическое представительство, которое взяло на себя организацию русской разведки в Восточном Средиземноморье². Наблюдается тенденция отказа от услуг греческих осведомителей, часто дорогостоящих и ненадёжных, и начинаются попытки поиска информаторов непосредственно из среды османских сановников³. Система вербовки агентов и сбора информации в целом сложилась к 1720-м годам. С началом Русско-турецкой войны 1736-1739 годов и отъездом из Стамбула российских дипломатов большая часть агентурной сети "легла на дно". В то же время некоторые осведомители, невзирая на риск, продолжали окольными путями передавать информацию прежнему резиденту Ивану Неплюеву. Он в то время находился в Киеве, недалеко от театра военных действий, именно в целях оперативной обработки сведений "о турецких делах"⁴.

Томас Аллом. Константинополь. Вид на мечети малоазийского побережья. Фото: Викимедиа

По окончании войны в Стамбуле вновь было открыто российское дипломатическое представительство во главе с резидентом Алексеем Вешняковым.

Он быстро восстановил и расширил сеть осведомителей. В Архиве внешней политики Российской империи сохранился целый ряд любопытных документов середины XVIII века, позволяющих составить представление о структуре и методах работы российской разведки в Османском государстве.

Центральное место в кругу российских информаторов занимал османский сановник, которого в переписке именуют "приятель наш миралем". Его наименование - амир алям ("эмир знамени") - арабская калька турецкого звания санджак-бей, дававшегося правителям административной единицы среднего уровня или лицам, приравненным к ним по рангу. Этим агентом дорожили настолько, что даже в шифрованной переписке никогда не называли его по имени и вообще часто вместо слова "миралем" ставили условный значок - кружок с отходящим от него вниз крестиком, похожий на символическое изображение яйцеклетки. Свой значок, к слову сказать, полагался каждому агенту (перекрещенные треугольники, полумесяцы и пр.), однако резиденты не очень последовательно соблюдали правила конспирации и в переписке часто пренебрегали условными символами, прямо называя, пусть и в шифрованном тексте, своих осведомителей.

Личность миралема, впрочем, установить возможно. Это был один из османских дипломатических представителей, приезжавших в Россию в конце 1720-х годов, когда он и был завербован: предположительно - миралем Мегдем-ага, доставивший в 1729 году в Москву султанские грамоты о русско-турецких противоречиях в Иране⁵.

Миралему была обещана пенсия в 500 червонных в год, его зятю Гасан-аге - 500 левков ежегодно⁶. Какое-то время жалованье выплачивали регулярно, потом стали давать "по заслугам" с добавлением ежегодных "презентов в мягкой рухляди". В архивных фондах сохранилась переписка по поводу настойчивых просьб миралема о присылке ему разных мехов⁷. Генерал А. Румянцев в бытность чрезвычайным послом в Стамбуле "усмотрел, что даваемое тем приятелям, по обыкновенной турецкой безстыдности, немалую сумму в год соделывает", и определил Вешнякову, "во избавление всегдашних их докук", давать миралему строго по 500, а зятю его по 200 червонных в год.

В августе 1747 года российское правительство обратилось к своим дипломатическим представителям с предписанием изыскать способы экономии средств, идущих на оплату политических агентов, и указать конкретную пользу от каждого осведомителя. Константинопольский резидент Адриан Неплюев сообщил, что хотя миралем и Гасан-ага ныне не у дел, но имеют широкие знакомства в османской администрации и хорошо информированы о внутреннем положении в стране, "тако видится нужно их содержать"⁸. Перебрав весь список агентов, Неплюев резюмировал, что никому из них урезать жалованье не представляется возможным. Лучше иметь небольшое число высокооплачиваемых осведомителей из "нарочатых" людей, доказывал резидент, чем много дешёвых, но "малоосновательных". Пенсии агентам высоки из-за долговременности их службы. Хотя на место старых агентов, того же миралема и Гасан-аги, можно подобрать других, "но не будут ли новые ещё хуже их, за то поручиться нельзя"⁹, - заключал Неплюев.

Тем не менее 30 июля 1748 года Неплюев доносил, что сношения с миралемом он пресёк, подыскав на его место двух других информаторов - чиновника Везира-агу, которому было обещано 400 левков (240 рублей), и грека из администрации Константинопольской патриархии, "который ходит за его (патриарха. - К. П.) делами между турками и потому может текущие вести слушать"¹⁰. Грек был готов работать за 275 левков в год. В сумме оба агента обходились в треть жалования миралема¹¹. Что же до миралемова зятя Гасан-аги, то он продолжает фигурировать и в следующем перечне российских агентов от 1752 года с прежним жалованьем в 200 червонных (450 рублей)¹².

Миралем и Гасан-ага передавали информацию через некоего Андрея Магрини, видимо, чиновника греческого происхождения, по роду деятельности тесно общавшегося с иностранными дипломатами. Он начал службу в качестве российского агента ещё при посланнике Дашкове и не прекращал свою работу даже в годы Русско-турецкой войны 1736-1739 годов, направляя секретную корреспонденцию через Вену, а иногда и напрямую в Киев с курьерами-греками.

Годовое жалованье Магрини, изначально составлявшее 500 левков, в годы войны было удвоено (деньги переводились ему через Голландию) и оставалось на том же уровне на протяжении 1740-х годов¹³.

Весьма перспективной фигурой с точки зрения интересов российской разведки был великий драгоман ("переводчик") Порты. Люди, занимавшие этот важный пост в аппарате великого везира, были способны влиять на выработку внешнеполитического курса империи. Традиционно драгоманами Порты становились выходцы из греков-фанариотов. Хотя они в большинстве своём были лояльны османскому падишаху, российские дипломаты могли рассчитывать на определённую симпатию драгоманов к православным единоверцам. Имеются данные о регулярных денежных выплатах драгоманам со стороны русских резидентов. В 1723 году драгоман Григорий Гика (состоял на этой должности в 1717-1727 годах) получал 500 червонных в год14 . Вскоре после этого плата была повышена до 1000 червонных. Та же пенсия выплачивалась брату и преемнику Григория Александру Гике (драгоман в 1727-1740 годах), причём, как писал Адриан Неплюев, "не для подачи ведомостей… но чтобы, по бывшему у него в делах кредиту, не вредствовал"¹⁵.

Российских резидентов в первую очередь интересовала деятельность канцелярии реис-эфенди¹⁶, внешнеполитического ведомства при Высокой Порте. В начале 1740-х годов удалось завербовать одного из сотрудников (его называют "чегодарь", или "подъячий") секретаря реис-эфенди. Через руки этого подъячего проходила дипломатическая корреспонденция, копии которой он передавал Вешнякову за 1200 левков в год. Отставка в 1744 году реис-эфенди Коджи Рагыба привела к кадровой перетряске в его ведомстве. Подъячий-осведомитель потерял свой пост, но за 150 левков нашёл другого сотрудника канцелярии, который согласился работать на русского резидента на тех же условиях¹⁷.

Аппетиты нового агента, впрочем, вскоре выросли. В июне 1750 года А. Неплюев доносил, что подъячий шантажирует его, требуя повысить плату и угрожая в противном случае отказаться от службы. Пришлось надбавить ему жалованье на 37 левков в месяц¹⁸. Незадолго до своей кончины в 1751-м Неплюев, похоже, завербовал ещё одного сотрудника аппарата реис-эфенди. Осенью 1751 года в реляциях фигурируют уже двое подъячих, столь же настойчиво требующих увеличить свои "пенсии". Новый резидент в Стамбуле Алексей Обресков изо всех сил затягивал решение этого вопроса, полагая, что по получении желаемого агенты могут затребовать ещё больших выплат или прекратить службу: "От здешняго непостоянного народа всё ожидать можно"¹⁹. "Сколько возможно будет, уклоняться не оставлю, - доносил Обресков в КИД, - кивая на покойника резидента Неплюева, якобы он высочайшему двору о них не доносил, а с моего приезду, как они сами признаться могут, более продолжаемой ими пенсии не заслужили"²⁰. Подъячие, однако, "додавили" российскую дипломатию, и в феврале 1752 года вышел рескрипт о назначении им жалованья по 500 червонных²¹.

Если резидентам удавалось достаточно эффективно отслеживать работу османского внешнеполитического ведомства, то о внутренней ситуации в империи они имели куда более слабое представление. В 1740-е годы османы вели тяжёлую, длившуюся уже четверть века и казавшуюся совершенно безнадёжной войну с Ираном. Официальная информация о ходе военных действий не имела, как водится, ничего общего с действительностью, и российские резиденты настойчиво искали иные источники сведений. Документация, связанная с персидскими делами, поступала в канцелярию кяхьи великого везира ("везир кехаи" - по терминологии российских дипломатов), который ведал внутренними делами государства. Чиновники этой канцелярии куда менее охотно шли на контакты с иностранцами, чем сотрудники реис-эфенди. Тем не менее в конце 1751 года Обресков сумел завербовать подъячего везир кехаи за годовое жалованье в 660 левков²².

В реляциях резидентов фигурирует ряд других, менее значительных, агентов, с которыми расплачивались разовыми выплатами или ценными подарками - мехами, золотыми часами и т. п.

Главной же своей находкой Вешняков считал мусульманского законоведа (алима) Али-ходжу, именуемого в документах "приятель наш мулла". Контакты с ним, в отличие от общения с большинством других "приятелей", носили открытый и полуофициальный характер и проходили с ведома покровителя муллы шейх-уль-ислама Пиризаде Мехмеда Сахиб-эфенди (1674-1749, шейхуль-ислам в 1745-1746 годах), высшего духовного авторитета империи. Вместо регулярного тайного жалованья Алиходжа время от времени получал "дружеские" подарки.

Наконец, наряду с платными осведомителями были те, кто работал безвозмездно, по идейным соображениям. В большинстве своём это были греки, включая таких высокопоставленных церковных иерархов, как митрополит гераклийский или иерусалимский патриарх Парфений (1737-1766)²³, а также, как писал Вешняков, "множество других из духовнаго чина и мирских греков добрых християн, которые токмо по единоверию часто уведомляют о многих полезных делех к интересам российским"²⁴.

Общая сумма годовых выплат тайным агентам составляла в 1747 году 2800, в 1752 году - 3183 рубля²⁵. Наиболее значительные из осведомителей получали пенсии от 200 до 1200 рублей, агентысвязные обходились дешевле.

Из приведённого выше перечня агентов ясно, что многие информаторы выходили на связь через посредников.

С подъячими реис-эфенди и везир-кехаи для большей безопасности встречались в лавке у армянского купца, которому за это приплачивали 66 левков в год²⁶.

Всю черновую повседневную работу по связям с агентами и сбору информации делали два человека - переводчик посольства (с 1752 года его именуют советником) Александр Пини (Пиний) и ученик переводческих дел Николай Буйди. Эти люди были греками, они свободно владели турецким, итальянским и русским языками. Сами резиденты, естественно, занимались только аналитикой, их круг общения был строго регламентирован, и из всех "приятелей" они могли лично встречаться разве что с драгоманом Порты²⁷. Резидентам, впрочем, удавалось выцеживать важную информацию из разговоров с иностранными дипломатами и османскими сановниками.

Любопытно было бы прояснить мотивацию агентов: что толкало их на "государственную измену"?

С греческим духовенством ситуация выглядит достаточно ясно: какая-то его часть связывала с Россией надежды на избавление от агарянского ига и готова была служить этой цели. Больше века пройдёт, прежде чем панэллинская мегало идея войдёт в противоречие с всеславянским проектом и разведёт интересы Афин и Петербурга.

Сложнее обстоит вопрос с турками-мусульманами.

Можно было бы порассуждать о духовном кризисе и утрате моральных ориентиров, сопровождавших политический упадок Османской империи XVIII века. Подобные наблюдения и утверждения во множестве встречаются в реляциях резидентов. Как писал Вешняков, по признанию Али-ходжи и миралема, сама османская верхушка осознает уродство своих государственных порядков, столь резко отличающихся от системы правления христианских государств, где люди живут под покровом закона и правосудия и честно нажитое прочат оставить наследникам, посему заводят "долговременные и полезные обществу дела и отечество любят, чего в их беззаконии нет, но яко сущие тати, похищая всякими лихвами и неправдами, жадобно согребая, на собранное глядя дрожат, не ведая ни о себе, ни о похищенном, удержат ли с утра до вечера… и никакой любви к отечеству не имеют"²⁸.

Возможно, подобная утрата жизненных устоев подталкивала некоторых чиновников к торговле государственными секретами. Впрочем, нам трудно адекватно понять мотивацию людей, отделённых от нас столь большим временным и культурным барьером.

С другой стороны, синдром "продажности" не был всеобщим. Очень показательно донесение Обрескова о сложности завербовать осведомителя в канцелярии кяхьи великого везира для получения информации о персидской войне: "…и к тому ж по сходству веры с тем народом не всяк и на дачи польстится, со всем их природным лакомством к деньгам, ибо почитают те дела действительно своими, а не так, как в реис-эфендиевой канцелярии, которыя в таковых случаях прикрывают поступки свои тем, что де им нужды мало в делах, касающихся до европейских держав, по малой мере подобными мнениями совесть свою хотят облехчить"²⁹.

Самой противоречивой фигурой среди осведомителей представляется миралем. Он, похоже, с искренней болью рассказывал резиденту о недееспособности и коррупции османских властей, бесконечной персидской войне, истощающей последние людские и материальные ресурсы империи, придворных интригах и разорении провинций. По его словам, власти, чувствуя шаткость своего положения и угрозу мятежа, не хотят останавливать войну, полагая, что "чем более Азия разорится, и отсюда, также и из Румелии неспокойных и всякого людства вышлется, толь безопаснее правление их останется"³⁰. Как и многие информаторы, миралем очень пессимистично смотрел на перспективы Османской империи, с горечью предрекая после первой же серьёзной неудачи на войне падение султана и крах государства. "Посему видна искренность его разсудного человека и любовь ко отчизне"³¹, - замечал Вешняков. В одном из донесений резидент, рассуждая о косности и невежестве османского общества, признавал: "Хотя есть [здесь] множество светлейших умов, но невежих и в злострастии пребывающих число и власть превосходя оным"³². Несомненно, одним из этих "светлейших умов" он считал миралема. Второй из двух основных информаторов Вешнякова, "приятель наш мулла", представляется более понятным.

Его встречи с переводчиком посольства Пинием, как уже говорилось, носили характер полуофициальных политических консультаций. Через муллу с российскими дипломатами контактировали шейхуль-ислам и кизляр-ага³³. Эти сановники выстраивали собственный политический курс, независимо от великого везира Сейида Хасана-паши (ум. 1748) и реис-эфенди Эмирзаде Хаджи Мустафы-эфенди, с которыми они пребывали в крайне натянутых отношениях. В ходе разговоров с Пинием мулла - возможно по собственной инициативе - "сливал" большой объём конфиденциальной информации, за что ожидал соответствующего вознаграждения. "А что он корыстным себя показал, - писал Вешняков, - то есть начальнейшее свойство всякого турка, с салтана начав до последняго. Сам Перизаде не постыдился бы принять одной пары соболей, не толико б большаго чего"³⁴. Реляции Вешнякова донесли множество колоритных эпизодов общения Пиния с муллой: "Между прочим сей мулла сказал, колико он дивится, что я его муллу и имама (шейх-ульислама. - К.П.) так безпечно оставил и за толь искренния поступки их ничем не подарю, и ведал бы, что оне турки их обычаи те, чтоб брать, яко их существительность в том состоит, и за то иногда все интересы государственные не жалеют, понеже де сии всегда будут стоять, а партикулярной турок дарами спасается… и дивился, ежель я сего секрета, по толь долговремянной бытности между турками не ведал, а ныне б знал, что дачею с турками всё зделаю, яко оне всё продают наилутче, и признался, что как он, так и Пиризаде, от меня того ждали и ждут"³⁵.

Дж. Ф. Льюис. Вид на Новую мечеть и Святую Софию со стороны Золотого Рога. Гравюра. Лондон. Фото: из архива журнала "Родина"

При всей своей подчёркнутой жадности к деньгам и дружелюбии к России мулла был совсем не так прост, как старался казаться. Несомненно, он был двойным агентом, выносившим из разговоров с Пинием не меньше полезных сведений, чем то делала российская сторона. Зачастую Вешняков, в знак "искренней дружбы", тоже расплачивался с муллой политической информацией, например, данными о перемещениях персидских войск в Дагестане, полученными от астраханского губернатора. Помимо этого прямого обмена сведениями мулла окольным путём доводил до сведения резидента некоторые планы и настроения османских правящих кругов и отслеживал реакцию на них российской стороны. Сам круг интересов российских дипломатических представителей мог многое сказать опытному собеседнику. Та информация, которую Али-ходжа передавал Пинию, тоже была тщательно отфильтрована, о чём Вешняков подчас догадывался³⁶, но продолжал свою игру с муллой. "Плутов и шпионов на обе руки обманываем и сами обманываемся", - признался он однажды в письме к российскому посланнику в Вене³⁷.

Иной раз мулла явно переигрывал, демонстрируя своё благоговение по отношению к государству Российскому в формах, запредельных даже по меркам азиатского этикета. При этом для Вешнякова давно уже не было секретом, что "приятель" мулла точно так же передаёт конфиденциальную информацию австрийскому резиденту Пенклеру³⁸ и, видимо, так же клянётся ему в вечной дружбе.

Вообще, тайные контакты венского двора с османами очень нервировали российскую дипломатию, неуверенную в прочности русско-австрийского стратегического альянса. Ещё большие опасения вызывал проект прусско-шведско-османского союза антироссийской направленности. Для современного наблюдателя может показаться странным то, что львиная доля усилий русской разведки на Босфоре концентрировалась не на изучении внутреннего состояния Османского государства, а на внешней политике Высокой Порты, участии османов в европейских политических интригах.

Впрочем, внутренние дела Османской империи также не оставались без внимания резидентов. Их интересовали главным образом военно-политические проблемы османов: ход войны с Ираном, трудности набора и снабжения армии, её численность и боеспособность, позиция багдадского губернатора Эйюби Ахмед-паши (ум. 1747), фактически отпавшего от Порты; мятеж паши Урфы, грозивший отторгнуть от власти султана новые территории.

Наряду с донесениями о текущей ситуации резиденты отправляли в КИД развёрнутые аналитические трактаты, прогнозы о грядущей судьбе Османской империи, которую российские дипломаты считали стоящей на пороге гибели.

Отчасти на них "фонили" донесения агентов-осведомителей, особенно из числа греческого духовенства.

Так, Вешняков весной 1745 года писал, что османским сераскирам приходится противостоять персам "без денег, без войск, без артиллерии, без амуниции, без провианта, [без] фуражу надлежащего"³⁹. "Казна истощена, - продолжал он, - … во всем государстве обще в гражданских и военных чинах крайние непорядки, ни суда, ни расправы, кража, воровство и грабление, налоги…"40 При первых известиях о крупной военной неудаче в столице вспыхнет бунт. Иранскому шаху Надиру достаточно дойти до Кютахьи, и "турецкое духовенство" провозгласит его султаном турецким и персидским и покровителем хиджазских святынь⁴¹. Правитель Багдада Ахмед-паша почти окончательно отложился от Стамбула. "Ежели сей соединясь с шахом действовать начнёт, что может сию империю спасти!" - риторически восклицал резидент⁴². Многие улемы, по словам Вешнякова, "признают, что магометанская империя в Европе не может долго удержаться по нынешним нравам и нововведённым обычаям, хотя всякому государству вредным, но им особливо гибельным, отдалившимся от оснований своих… Того ради пристойно в Азию преступить и там между своими подобными по возможности держаться под сильною державой, как ныне шах, или уже христианами стать, что к сему большая часть оных уже склонны"⁴³.

В сложившейся ситуации Россия якобы может покончить со своим вековым врагом одним ударом. "От Вашего Императорского Величества зависит, - писал Вешняков, - без крайних усилий сие злоехидное сонмище разорить и крест возстановить; кажется всё к тому промысл Божий предустроил"⁴⁴. "Все бедныя православныя християня, - продолжал он, - ждут избавления своего от Вашего Императорского Величества. Довольно сей осени явиться в такой расплохе к Дунаю российской армии и ружья в запас иметь с мунициею, в краткое время [эта армия] удесятерогубится. Все здесь Молдавия, Валахия, Булгария, Сербия, Славония, Далмация, Черногорцы, Албания, вся Греция… и сам Константинополь, в единое время крест восприяв, побегли [бы] на помощь Вашего Императорского Величества…"⁴⁵

С дистанции прошедших веков видно, что Вешняков - при всём его уме и образованности - был совершенно неадекватен в своих прогнозах. Советы, которые он давал российскому правительству, выглядят несколько авантюрно. Как кажется, в том нет вины самого дипломата. Политология во все времена была псевдонаукой. Даже резидент, возглавлявший работу русской разведки в Османской империи, не имел всей полноты информации о происходящих там процессах и тем более не имел научной методологии, позволяющей правильно анализировать эту информацию (как и сейчас её никто не имеет).

Знакомясь с работой российской разведки в Стамбуле, исследователь едва ли избежит желания сравнить её эффективность с деятельностью конкурирующих структур, прежде всего османской системой разведки и контрразведки. Не имея собственного постоянного дипломатического представительства в России, османы в принципе не могли создать агентурную сеть, сколько-нибудь похожую на ту, которой обладали российские резиденты в Стамбуле. Естественно, все османские дипломаты, направлявшиеся в Петербург с разовыми поручениями, имели задание отслеживать перемещения войск и собирать другую стратегическую информацию. В случае если требовалось срочно прояснить военно-политическую обстановку на границе, османских гонцов отправляли в Россию по чисто формальным поводам⁴⁶.

Теоретически османы могли попытаться завербовать кого-нибудь из сотрудников российской миссии. Однако в переписке резидентов с КИД ни разу не высказывалось опасений по этому поводу. С другой стороны, после смерти Вешнякова иерусалимский патриарх Парфений и терапийский митрополит Самуил в августе 1745 года в своём донесении российскому правительству особо обращали внимание, "дабы на место умершего резидента Вешнякова в Константинополь прислали русского, умного, в делах бывалого и надёжного человека, такого как напрежде сего был господин Неплюев, и чтоб при оном впредь переводчики были русские ж, а не из иноземцов… И им, патриарху и митрополиту и протчим России доброжелателям, чрез оных в пользу российским интересам тайности и свои мнении без опасенья [можно будет] объявлять, и буде природной российской, о всём том сторонним открывать не посмеет"⁴⁷.

"И буде иностранныя, будучи в службе, хотя верными и охотными себя оказывают, - предостерегал Парфений, - а в существе дела в пользу российских интересов ревности иметь никогда не будут, но искусным образом более о своих собственных интересах усердствовать имеют", а также с большой долей вероятности могут быть перекуплены османами или кем-либо ещё⁴⁸. По иронии судьбы, иерархи передали эти слова через ученика переводческих дел Буйди, отнюдь не русского по происхождению, но выбора у них не было…

Главными информаторами османов о положении дел в приграничных губерниях Российской империи выступали греки, ездившие по торговым делам в Киев, Нежин и другие города. При необходимости османские власти могли затребовать интересующую информацию у господарей Молдавии и Валахии, имевших собственные разведывательные службы, которые использовали, видимо, тех же греческих купцов⁴⁹.

Таким образом, как представляется, османы могли с относительно высокой степенью достоверности отслеживать ситуацию в приграничных районах России, но не имели своих осведомителей в Петербурге. Впрочем, едва ли приходится сомневаться, что информацию о настроениях российских правящих кругов османы получали, хотя, возможно, и в препарированном виде, от дипломатов дружественных держав, в первую очередь Франции. Более чем вероятно, что западные дипломаты в Петербурге, пользуясь тотальной коррумпированностью российского чиновничества, собирали не меньший объём информации, чем Алексей Вешняков и Адриан Неплюев в османской столице. Однако это уже тема для особого исследования...

_{*Использованные в статье данные о структуре и персоналиях османской политической системы середины XVIII века взяты из монографии: Мейер М. С. Османская империя в XVIII веке. Черты структурного кризиса. М. 1991. Автор выражает глубокую благодарность профессору Михаилу Серафимовичу Мейеру за консультации в процессе работы над статьёй.}

• _{1. Каптерев Н. Ф. Сношения иерусалимских патриархов с русским правительством. Т. 1. СПб. 1895. Из новейших исследований см.: Ченцова В. Г. Икона Иверской Богоматери (Очерки истории отношений греческой церкви с Россией в середине XVII в. по документам РГАДА). М. 2010.}
• _{2. Постоянными российскими дипломатическими представителями в Османской империи в первой половине XVIII в. выступали Пётр Андреевич Толстой (1645-1729), посол в 1702-1713 гг.; Алексей Иванович Дашков (ум. 1733) - посланник в 1720-1721 гг.; Иван Иванович Неплюев (1693-1773) - резидент в 1722-1735 гг.; Алексей Андреевич Вешняков (1700-1745) - резидент в 1734-1736, 1739-1745 гг.; Адриан Иванович Неплюев (1712-1751) - резидент в 1745-1751 гг.; Алексей Михайлович Обресков (1720-1787) - резидент в 1751-1768 гг. Наряду с ними в Стамбуле периодически работали дипломаты более высокого ранга, как вице-канцлер П. П. Шафиров в 1711-1714 гг., чрезвычайный посланник А. Румянцев в 1724-1726 гг. и чрезвычайный посол в 1740-1742 гг.}
• _{3. Важным рубежом в перестройке системы разведывательной службы стала кончина иерусалимского патриарха Досифея Нотары (1642-1707), долгие годы возглавлявшего русскую агентурную сеть в Османской империи, и фактический отказ его преемника патриарха Хрисанфа от контактов с Россией. Сыграло свою роль и общее охлаждение вестернизированной Российской империи XVIII в. к связям с православным Востоком.}
• _{4. АВПРИ. Ф. 89/1. 1736. № 11, 1738. №№ 5, 8-9, 18-20. При цитировании архивных документов восстановлены "ь", "й", знаки препинания.}
• _{5. АВПРИ. Ф. 89/1. 1729. № 14.}
• _{6. Базовым денежным эквивалентом в финансовых расчётах выступала западноевропейская золотая монета высокой пробы (обычно голландские дукаты), именующаяся в русских источниках "червонный" ("большой" или "христианский червонный"). Курс рубля по отношению к нему несколько колебался, составляя 210-225 руб. за 100 червонных. Османская серебряная монета левок, он же - пиастр или куруш, на протяжении XVI-XVIII вв. стремительно обесценивалась. В 1740-е гг. за 100 червонных давали 366 левков и 26 2/3 пара (пара - мелкая османская монета, 1/40 левка)//АВПРИ. Ф. 89/1. 1742. № 33. Л. 31-34 об. Таким образом, соотношение рубля и левка (пиастра) на тот период составляло 1 : 1,8. Об этом же см. подробнее: Мейер М. С. О состоянии денежной системы Османской империи (по донесениям А. А.Вешнякова) //Восточное историческое источниковедение. Вып. 2. М. 1994. С. 248-261.}
• _{7. АВПРИ. Ф. 89/1. 1734. № 17.}
• _{8. Там же. Л. 8 об.-9 об.}
• _{9. Там же. Л. 15 об.-16.}
• _{10. Там же. Л. 16 об.}
• _{11. Там же.}
• _{12. Там же. Л. 32 об.}
• _{13. Там же. 1742. № 33. Л. 2 об.-3, 14-15.}
• _{14. Там же. 1723. № 6. Л. 58 об.}
• _{15. Там же. 1742. № 33. Л. 13.}
• _{16. Этот пост в рассматриваемый период занимали крупный дипломат Эмирзаде Хаджи Мустафа-эфенди (ум. 1749), реис-эфенди в 1736-1741 и 1744-1747 гг., и Коджа Рагыб Мехмед-паша (1698-1763), реис-эфенди в 1741-1744 гг., будущий великий везир.}
• _{17. АВПРИ. Ф. 89/1. 1742. № 33. Л. 11 об.}
• _{18. Там же, Л. 18-18 об.}
• _{19. Там же. Л. 23.}
• _{20. Там же. Л. 23 об.}
• _{21. Там же. Л. 22.}
• _{22. Там же. Л. 24 об.-25.}
• _{23. См. о нём: Панченко К. А. Иерусалимский патриарх Парфений и Россия: непонятый союзник//Вестник церковной истории. 2010. № 3-4 (19-20). С. 271-285.}
• _{24. АВПРИ. Ф. 89/1. № 33. 1742. Л. 5 об.}
• _{25. Там же. Л. 16 об., 34 об.}
• _{26. Там же. 1742. № 33. Л. 34.}
• _{27. Добавим к слову, что никто из резидентов, как кажется, не владел восточными языками, а некоторые - и западными. Так, Вешняков отзывался о своём помощнике Обрескове, будущем резиденте: "Ума и понятия изрядного, хотя учений никаких ни латинского языка не знает, но состояния добраго, токмо глазами болит, и никогда великаго труда понесть не возможет"// АВПРИ. Ф. 89/1. 1745. № 5. Л. 202.}
• _{28. Там же. Л. 12 об.}
• _{29. Там же. Л. 24 об.}
• _{30. Там же. № 5. Л. 389.}
• _{31. Там же. Л. 389 об.}
• _{32. Там же. Л. 44 об.}
• _{33. Кизляр-ага - глава чёрных евнухов, главный евнух султанского дворца. В указанное время этот пост занимал Хаджи Бешир-ага (1666-1746), оказывавший определяющее влияние на политику слабовольного султана Махмуда I.}
• _{34. АВПРИ. Ф. 89/1. 1745. № 4.}
• _{Л. 129-129 об.}
• _{35. Там же. Л. 189-189 об. Последняя фраза в тексте донесения жирно подчёркнута, видимо, канцлером А. П. Бестужевым-Рюминым, а на полях в этом месте проставлено "NB".}
• _{36. См. напр.: Там же. Л. 269.}
• _{37. Там же. Л. 291.}
• _{38. Там же. Л. 190; 1742. № 33. Л. 10.}
• _{39. Там же. № 4. Л. 416-417.}
• _{40. Там же. Л. 420 об.}
• _{41. Там же. Л. 421; 1745. № 5. Л. 10 об.}
• _{42. Там же. Л. 11.}
• _{43. Там же. Л. 11-11 об.}
• _{44. Там же. № 4. Л. 421 об.-422.}
• _{45. Там же. Л. 422-422 об.}
• _{46. Там же. Ф. 90/1. 1745. № 262. Л. 4;}
• _{Ф. 89/1. 1745. № 6. Л. 76.}
• _{47. Там же. Ф. 90/1. 1745. № 262. Л. 5.}
• _{48. Там же. Л. 5 об.}
• _{49. Там же. Ф. 89/1. 1745. № 5. Л. 189 об.}