Новорожденная свобода

1 сентября 1825 года с мрачными предчувствиями и зловещими мистическими предзнаменованиями близкого конца столицу покинул Александр І. Его путь лежал в Таганрог, где менее чем через три месяца он был настигнут смертью.

Нравственный климат столицы изменился. В магнетической, наэлектризованной атмосфере Петербурга мысль о возможности изменить вековой уклад при помощи революционного энтузиазма имела много шансов сплотить вокруг себя людей энергичных. Индивидуальная энергия членов тайного общества должна была, по мнению члена Северного тайного общества штабс-капитана Александра Бестужева, переломить ход истории: "Есть человек 20 удалых голов, которые на все готовы. Они нанесут удар увлекут солдат - и Россия преобразится по-русски". Казалось, что революционный энтузиазм способен компенсировать недостаток сил и организации тайного общества, непроясненность программных вопросов. Воодушевление сменило напряженные нравственные искания и скепсис предшествующих лет. Победа революции казалась вполне осуществимой и Довольно близкой. Обсуждался даже состав будущего правительства России. "Во Временное правительство надо назначить людей известных", - заявил подполковник Гавриил Батеньков Кондратию Рылееву. "Когда в воскресенье, 13 декабря 1825 года, решено было произвести на следующее утро вооруженное восстание через гвардейские полки, то положили, в случае успеха восстания, немедленно учредить временное правительство, которое предписало бы по всем губерниям произвести выборы депутатов, назначенных составить конституцию для России. Этому временному правительству предположено было состоять из трех членов: архиепископа Филарета, адмирала Мордвинова и князя Сергея Петровича Трубецкого; правителем дел этого верховного правительства назначался Батеньков. Государственный совет предполагалось распустить и на место его назначить новый, из тридцати шести членов. Восемнадцать вакансий оставлены были для главных заговорщиков; на другие восемнадцать мест составлен был список, заключавший в себе имена некоторых тайных сообщников, например Ермолова, Сперанского, Павла Дмитриевича Киселева, и даже несколько имен лиц, к числу заговорщиков не принадлежавших"¹.

... Было около 2 часов пополудни 14 декабря 1825 года². На Петровской (Сенатской) площади, между Сенатом и монументом Петру I, уже в течение трех часов стояли мятежные войска лейб-гвардии Московского полка, лишенные руководителя и ждущие подкреплений. (В 1 час 10 минут к ним присоединилась рота лейб-гренадер поручика Сутгофа, а в 1 час 20 минут Гвардейский экипаж во главе с капитан-лейтенантом Николаем Бестужевым. Однако подкрепления подходили и к императору Николаю. И к двум часам он сумел окружить восставших, лишив их возможности как наступательных действий, так и отхода.) Уже был смертельно ранен военный генерал-губернатор Петербурга граф Милорадович и отбиты атаки Конной гвардии. К Сенатской площади выдвигалась верная Николаю Павловичу артиллерия. Подходила без боевых зарядов, но за ними уже было послано. Поражение восставших казалось неминуемым.

В это время поручик Николай Панов, лишь месяц тому назад принятый в Северное тайное общество и не знавший "ни цели настоящей, ни средств" общества, но пользовавшийся исключительной любовью нижних чинов, сумел увлечь за собой большую часть лейб-гвардии Гренадерского полка. "Слышите, ребята, там уже стреляют! Побежим на выручку наших, ура!" Колонна лейб-гренадер около 900 человек покинула казармы и двинулась к Неве, спустилась на лед и прошла "наискось к Мраморному дворцу", поднялась на набережную близ Марсова поля, свернула на Мильонную улицу и вышла к главным воротам Зимнего дворца. Немногочисленный наружный караул был отброшен, а дворцовый комендант генерал Башуцкий - сбит с ног и измят высокими и сильными лейб-гренадерами. Мятежники прорвались во внутренний двор Зимнего дворца. Было около половины третьего.

Поручик Панов с колонной лейб-гренадер остановился перед гвардейскими саперами, охранявшими Зимний дворец. Саперы прибыли недавно и едва успели построиться. До этого дворец никем не охранялся. Панов опоздал на несколько минут. Эта случайность могла трагически сказаться на судьбе восстания… Ряды лейб-гренадер были расстроены предыдущим быстрым движением, и у них было слишком мало шансов прорваться во дворец: лейб-гвардии Саперный батальон был предан Николаю - своему августейшему шефу - и готов был за него сражаться…

Поручик не растерялся. "Полковник, у меня приказ арестовать графа Аракчеева", - немного фамильярно обратился Панов к командиру батальона полковнику Геруа. "А у меня приказ никого не пропускать во дворец". - "Но у вас нет приказа охранять Змея. Надо им пожертвовать. Если мы не отдадим его черни - живого или мертвого, - прольется кровь. Государя только что забросали поленьями. Нужна жертва!" - "Хорошо, но возьмите с собой не более десяти человек, иначе свирепый вид ваших усачей перепугает фрейлин".

Полковник скомандовал - саперы расступились. …Что двигало Пановым и помогло ему найти единственно верное решение? Почему Геруа не спросил, кто отдал приказ, и не потребовал предъявить письменный текст? С каких это пор поручик арестовывает графа и полного генерала, наводившего ужас на всю Россию? Впрочем, Россия видела и не такое. А в период междуцарствия проявлять излишнее любопытство не имело особого смысла. Да и времени на это не было. Не было в России и человека, который не испытывал бы к Аракчееву лютой злобы.

Аракчеева нашли сразу. Его военный мундир резко выделялся среди одеяния придворных. На шее у графа, подобно иконе, висел портрет покойного государя Александра. Все мужчины, носившие военный мундир, были на Сенатской площади: долг требовал быть рядом с живым государем. Аракчеев сидел на стуле. Рядом с ним было несколько престарелых вельмож. Серое лицо оттенял черный бархатный воротник с золотым шитьем (граф любил носить мундир гвардейской артиллерии). Генерал от артиллерии граф Алексей Андреевич Аракчеев "походил на большую обезьяну в мундире; он был высок ростом, худощав и жилист. В его складе не было ничего стройного, так как он был очень сутуловат и имел длинную, тонкую шею; сверх того он страшно морщил подбородок. У него были большие мясистые уши, толстая безобразная голова, всегда наклоненная на сторону. Цвет лица был нечист, щеки впалые, нос широкий и угловатый, рот огромный, лоб нависший. Наконец, у него были впалые серые глаза, и все выражение его лица представляло странную смесь ума и злости"⁴. Маска смерти была на этом лице. Если бы он встал, то Панов никогда не дотянулся бы до его плеч. Но Аракчеев сидел. Панов рванул эполеты… Портрет качнулся. В этот момент Панов заметил группу военных: герцога Александра Виртембергского, брата императрицы Марии Федоровны, и двух его сыновей - кавалергардских корнетов принцев Александра и Евгения. Все это утро, полное опасностей, они провели на половине вдовствующей императрицы и не явились, "куда долг их требовал"⁵. "Стыдно", - отрывисто и резко сказал Панов. Все поняли, что это слова хозяина положения. Мужчины встали. Дамы смотрели испуганно. У одной из них дернулась голова. Это была Александра Федоровна, супруга Николая. У нее начался нервный тик. Панов мигнул восьми гренадерам - дескать, головой за нее отвечаете. Те поняли поручика без слов. Дальнейшее он помнил смутно и не мог внятно объяснить последовательность своих действий. Он вел своих гренадеров скорым шагом. Мысль об аресте Николая ему не пришла в голову. Он просто спешил на площадь. Спешил к друзьям, братьям, товарищам.

"Дело становится весьма важным, - подумал в это же время император Николай. - Нельзя предвидеть еще, чем кончится". И приказал шталмейстеру князю В. В. Долгорукову приготовить загородные экипажи для матери и жены, намереваясь в крайности отправить их с детьми в Царское Село. Сам он во главе небольшого эскорта кавалергардов покинул Сенатскую площадь и направился к Зимнему дворцу, чтобы проверить охрану. На Дворцовой площади около 2 часов 40 минут, не доехав еще до здания Главного штаба, император столкнулся с лейб-гренадерами. "У государя, бывшего во все время весьма бледным, душа была в пятках"⁶. Встреча была неожиданной для каждой из сторон. Рядом с государем находился высокий и широкоплечий генерал с Владимирской звездой на груди артиллерийского мундира, вооруженный огромным палашом. Это был Василий Григорьевич Костенецкий⁷. Все знали о его огромной физической силе и странной привычке: он приучал себя к яду и, подобно Митридату, каждый день употреблял безопасную дозу мышьяка за обедом. Все знали и о многолетних преследованиях Костенецкого завистливым Аракчеевым: героя многих войн неоднократно обходили заслуженными чинами и наградами. Но в эту минуту именно к нему обратился граф: "Генерал! Спасите меня из рук мятежников!!!" "Ребята! В штыки!" - скомандовал Панов своим гренадерам. Почти под окнами дворца завязалась короткая и яростная схватка. Через несколько минут все было кончено. Участь дня была решена. Не было ни Николая, ни Аракчеева. Не было и проблемы, что делать с ними после победы. (Солдатские штыки пощадили Костенецкого, через шесть лет умершего от холеры.)

Когда радость утихла, возникло весьма резонное желание придать вид законности всем возможным в будущем переменам. В это время в Петербурге находился князь Александр Горчаков, лицейский товарищ Пушкина, молодой блестящий дипломат. Он вспомнил о своих лицейских тетрадях (недаром получил золотую медаль!) и в одной из них нашел конспект "Энциклопедии прав" профессора А. П. Куницына. Междуцарствие получило юридическое обоснование.

"§185. Поскольку право монарха есть право личное, т. е. одному только известному лицу представляемое, по смерти избранного монарха власть верховная снова приходит к народу, который вправе избрать нового властителя или переменить образ правления.(…)

§189. По смерти монарха, доколе не определится преемник, трон называется упраздненным, и состояние монархии называется междуцарствием. В течение сего времени зависит от народа управлять ли государством по общему согласию, или поручить сию власть некоторым согражданам"⁸.

Победа революции заставила иными глазами взглянуть на прошлое: оказалось, что многие и раньше, по крайней мере на словах, придерживались либерального образа мыслей. Данное обстоятельство делало их невольными заложниками нового порядка вещей: возврат к старому был для них подобен смерти. Это дало формальный повод представить дело тайного общества как дело всей России.

Дальнейшие события всем хорошо известны. Был назначен новый командующий Гвардейским корпусом генерал Карл Иванович Бистром. Члены тайного общества желали подчеркнуть преемственность новой власти. Генерал Бистром был известен отменной храбростью и пользовался популярностью у солдат: все помнили о его вражде с великим князем Николаем в бытность того начальником гвардейской дивизии. Начальником штаба корпуса был назначен поручик князь Евгений Оболенский - бывший адъютант Бистрома и член Думы Северного тайного общества". В его руках и сосредоточилась реальная власть. В Гвардейском корпусе происходила смена полковых и батальонных командиров. Надо было упрочить успех восстания. Тайному обществу отводилась роль важнейшего элемента новой власти: оно должно было превратиться из тайной политической организации в правящую политическую партию. Только члены общества могли претендовать на реальную власть и возглавлять министерства, армии, корпуса. Прием новых членов в общество, таким образом, продолжался и после победы революции: "никто, не поступив предварительно в оное, не должен быть облечен никакою Гражданскою или Военною властью". Победившие вспомнили эту мысль полковника Павла Пестеля и начали претворять ее в жизнь. Члены тайного общества генерал Сергей Шипов, полковники Иван Шипов, Моллер, Долгоруков и Бибиков волновались более других. К месту и не к месту они демонстрировали свою преданность революции. Они боялись, что новая власть не простит им отказа поддержать вооруженное выступление накануне 14 декабря. "Я презираю либералистов на день"¹⁰, - сказал историограф Карамзин. Полиция, проспавшая выступление тайного общества, неожиданно очнулась и силилась доказать свою необходимость победившим. Шпионы умножили свое рвение. Слова Карамзина были доведены до сведения правительства. Вскоре один из расторопных шпионов ухитрился заглянуть в потаенные записи историографа:

"Мысли об истинной свободе

Можно ли в нынешних книгах или журналах (книги не достойны своего имени, ибо не переживают дня), можно ли в них без жалости читать пышные слова: настало время истины; истиною все спасем; истиною все ниспровергнем… Но когда же было время не-истины? Когда не было Провидения и вечных Его уставов? - Умные безумцы! И вы не новое на земле явление; вы говорили и действовали еще до изобретения букв и типографий!… Настало время истины: т. е. настало время спорить о ней!

Аристократы, Демократы, Либералисты, Сервилисты! Кто из вас может похвалиться искренностию? Вы все Авгуры, и боитесь заглянуть в глаза друг другу, чтобы не умереть со смеху. Аристократы, Сервилисты хотят старого порядка: ибо он для них выгоден. Демократы, Либералисты хотят нового беспорядка: ибо надеются им воспользоваться для своих личных выгод.

Аристократы! Вы доказываете, что вам надобно быть сильными и богатыми в утешении слабых и бедных; но сделайте же для них слабость и бедность наслаждением! Ничего нельзя доказать против чувства: нельзя уверить голодного в пользе голода. Дайте нам чувство, а не теорию. - Речи и книги Аристократов убеждают Аристократов; а другие, смотря на их великолепие, скрежещут зубами, но молчат или не действуют, пока обузданы законом или силою: вот неоспоримое доказательство в пользу Аристократии: палица, а не книга! - Итак, сила выше всего? Да, всего, кроме Бога, дающего силу!

Либералисты! Чего вы хотите? Счастия людей? Но есть ли счастие там, где есть смерть, болезни, пороки, страсти?

Основание гражданских обществ неизменно: можете низ поставить наверху, но будет всегда низ и верх, воля и неволя, богатство и бедность, удовольствие и страдание.

Для существа нравственного нет блага без свободы; но эту свободу дает не Государь, не Парламент, а каждый из нас самому себе, с помощью Божиею. Свободу мы должны завоевать в своем сердце миром совести и доверенностию к Провидению!"¹¹ "Ну, Карамзин!" - воскликнул Рылеев. Однако новая власть не стала преследовать прославленного историка. Все знали о его смертельной болезни. В мае он тихо скончался, благополучно избавив власть от множества малоприятных проблем. Вообще, эти щелкоперы доставили множество неприятностей. Лишь поляк Фаддей Булгарин служил не за страх, а за совесть. Помнил, каналья, как Рылеев грозился обезглавить его после победы революции на листе "Северной пчелы". Боялся топора революции. Российские же литераторы поминутно раздражали и были непредсказуемы в своих поступках. Знаменитого Пушкина вернули из ссылки и торжественно встретили. Издали сборник эпиграмм. Официально предложили ему первое место на российском Парнасе. Чем же ответил на все это потомок негра безобразный? Ироническими шуточками по поводу "Дум" Рылеева: власть признала книгу классической, гимназисты и лицеисты учили наизусть огромные отрывки, а Александр Пушкин имел наглость утверждать, что книга лишена поэзии. И если бы он ограничился только этим! Так ведь нет. Написал пасквиль "На 14 декабря": "Над нами единый властвует топор". Поэт пророчески уловил дух времени.

Ирония истории постоянно напоминала о себе. Осуществляемые намерения Временного правления превращались в свою противоположность, умножая число недовольных.

Сразу же после вооруженного захвата власти 14 декабря 1825 года был издан Манифест Сената, передававший власть Временному правлению, которому подчинялись все министерства, Совет, Комитет министров, армии, флот¹². Принцип разделения трех ветвей власти был соблюден. Временному правлению принадлежала исполнительная власть, но не законодательная и судебная. Будущий порядок правления и Государственное законоположение подлежали утверждению выборных - народных представителей всех губерний. Лишь они могли решить, чем станет Россия в будущем: республикой или конституционной монархией. Члены Северного тайного общества справедливо полагали, что большинство россиян не готовы воспринять республиканские идеи. "Еще не созрели люди. …Россия теперь в таком еще состоянии, что депутатов можно иметь разве от одних университетов".

Манифест Сената объявлял "свободное тиснение", то есть уничтожение цензуры; "свободное отправление богослужения всем верам", то есть свободу совести; "уничтожение права собственности, распространяющейся на людей", то есть отменялось крепостное право. Однако ни слова не говорилось о наделении крестьян землей и о вознаграждении помещиков за утрату ими своих привилегий. В самое ближайшее время следовало ожидать, что такая отмена крепостного права повлечет за собою гибельные последствия. Достичь свободы благоразумной и чистой не удалось.

Манифест Сената провозгласил равенство всех сословий перед законом и учреждение волостных, губернских и областных правлений. Члены сих органов подлежали выбору на местах и должны были заменить чиновников, "доселе от Гражданского правительства назначаемых". Отныне грубая толща российских чиновников возненавидела революцию. Эти люди без прошлого стали людьми без будущего: они служили империи в надежде получить дворянское достоинство, которого - в массе своей - не имели; жалованье их было ничтожно, а "теплых" мест, позволяющих получать "безгрешные" доходы, было мало. Большинство частей высшего управления и все части управления на местах стали саботировать распоряжения Временного правления. Манифест Сената уничтожил военные суды и всякого рода судные комиссии, образовав институт присяжных заседателей и провозгласив гласность судов. Полнейшая неэффективность суда присяжных в борьбе со скрытым и явным саботажем чиновников стала очевидной сразу же после обнародования Манифеста. Силою вещей Временное правление, нарушая принципы, им же провозглашенные, было вынуждено учредить Чрезвычайную комиссию и предоставить ей право внесудебной расправы с каждым, кто был заподозрен в контрреволюции и саботаже.

Объявив право всякому гражданину заниматься тем, чем он хочет, Временное правление столкнулось с недовольством купечества, справедливо обеспокоенного ростом конкуренции. Отныне каждый мог "торговать оптом и в розницу, платя установленные повинности для торгов". Мелкие торговцы лишали купцов ощутимой прибыли. Так Временное правление лишилось купеческой поддержки.

Сложив, то есть объявив недействительными, подушные подати и недоимки по ним, уничтожив монополию на соль и продажу "горячего вина", Временное правление резко сократило доходы. Новая власть полагала, что экономическая свобода сама собой обеспечит блистательную будущность, строгий порядок и совершенное благосостояние государственных имуществ. "То-то будет теперь чудесно. Как вы думаете?" - спросили однажды бывшего министра финансов Егора Францевича Канкрина. "Время покажет. А по-моему, дело другое щупать, дело другое е..."¹³

Стремясь сократить государственные расходы, Временное правление провозгласило уничтожение. постоянной армии: содержание 800-тысячного войска требовало огромных издержек. Образовалась внутренняя народная стража: рекрутские наборы отменялись, а воинская повинность уравнивалась между всеми сословиями. Была объявлена "отставка всех без изъятия нижних чинов, прослуживших 15 лет". Эта благодетельная мера имела неожиданные последствия: примерно несколько сот тысяч солдат были уволены из армии и не могли быстро найти сферу применения своим силам. Бывшие солдаты не имели ни кола ни двора, лишь немногие из них были обучены каким-то ремеслам и умели читать и писать. В течение короткого времени мощная армия, наводившая ужас на всю Европу, была уничтожена. Когда же Временное правление одумалось и решило "занять армию войной" с Персией и Турцией, войска уже не было. "Что воевать?"

С военными поселениями дела обстояли трагически. Временное правление объявило об их уничтожении. Узнав об этом, поселенцы решили посчитаться со своими недавними мучителями. Вспыхнули бунты. Послушаем Пушкина: "Ужасы. Более ста человек генералов, полковников и офицеров перерезаны в Новгородских поселениях со всеми утончениями злобы. Бунтовщики их секли, били по щекам, издевались над ними, разграбили дома, изнасильничали жен… Но бунт Старо-Русский еще не прекращен. Военные чиновники не смеют еще показаться на улице. Там четвертили одного генерала, зарывали живых и проч. Действовали мужики, которым полки выдали своих начальников. - Плохо, Ваше сиятельство. Когда в глазах такие трагедии, некогда думать о собачьей комедии нашей литературы". Таков был пролог начинающейся гражданской войны.

Больше всего власть опасалась топора мужиков. Кое-где полыхали дворянские усадьбы. Да что говорить о провинции, если у смертельно раненного графа Милорадовича украли часы, подарок императрицы?! Блудова же, одного из молодых министров нового правительства, в сумерках ограбили прямо на Дворцовой площади, когда он спешил в Зимний на срочное совещание. "Улицы не безопасны… Полиция, видимо, занимается политикой, а не ворами и мостовою", - записал Пушкин в дневнике. Еще больше опасностей было в Москве, где 68 тысяч человек, находящихся в услуге, давно уже были готовы "на все неистовства, как скоро прорвется оплот повиновения властям - и чего тогда ожидать нам, отцам семейств, - насилия жен, дочерей?" - так вопрошал член Северного общества барон В. И. Штейнгейль Рылеева. Ответа барон не дождался.

Член Временного правления Сергей Петрович Трубецкой потребовал собрать сведения о количестве крестьянских выступлений и вскоре получил краткую справку: за тридцать лет, с 1796 по 1825 год, в Российской империи было зафиксировано 1290 случаев, включавших подачу крестьянами коллективных прошений и жалоб, отказ выполнять повинности или признавать новых помещиков, побеги в леса, незаконную порубку леса, расправу с помещиками, управляющими и бурмистрами и, наконец, вооруженные столкновения крестьянских отрядов с регулярными войсками. В среднем выходило аккурат 43 случая ежегодно¹⁵. "Это не Пугачево: тогда вас не всех перевешали, а нынче уже не вывернетесь!"¹⁶ - заверяли повстанцы "дворян-супостатов". Сергей Петрович задумался. Следовало ожидать умножения возмущений. Наступила смута. Временное правление, в отличие от власти деспотической, не имело реальных возможностей "с необходимой скоростью пособить в нуждах отдаленных губерний"¹⁷. Россия стояла на краю бездны. "С восстанием крестьян неминуемо соединены будут ужасы, которых никакое воображение представить себе не может, и государство сделается жертвою раздоров и может быть добычею честолюбцев; наконец может распасться на части и из одного сильного государства обратиться в разные слабые. Вся слава и сила России может погибнуть, если не навсегда, то на многие века"¹⁸, - справедливо полагал князь Трубецкой.

Выхода не было. Военная диктатура становилась единственным средством обуздать безначалие, положить конец смуте и предотвратить гибель государства. А единственным человеком, способным взять на свои плечи это нелегкое бремя и справиться с этой задачей, был… Впрочем, это уже совсем другая история.

Но ничего этого не было. Около половины третьего пополудни 14 декабря 1825 года колонна лейб- гренадер во главе с поручиком Пановым ворвалась во внутренний двор Зимнего дворца и, встретив готовый к бою лейб-гвардии Саперный батальон, развернулась и двинулась через Дворцовую площадь. Около 2 часов 40 минут гренадерам преградили дорогу кавалергарды во главе с Николаем. "Встретив кавалерию нас останавливающую, я выбежал вперед, закричал людям "за мной" и пробился штыками", - показал Панов во время следствия. Около 3 часов гренадеры были на Сенатской площади и пристроились к своим товарищам. Около 4 часов 15 минут император отдал приказ стрелять, и к 5 часам вечера восстание было подавлено…

• _{1. Долгоруков П. В. Петербургские очерки. Памфлеты эмигранта. 1860-1867. М., 1992. С. 391. Князь Долгоруков использовал сведения, полученные им от графа Д. Н. Блудова, принимавшего участие в следствии по делу декабристов.}
• _{2. Время и место реальных и моделируемых исторических событий указано по: В день 14 декабря 1825 года//Звезда. 1975. № 12. С. 8-17; Гордин Я. А. События и люди 14 декабря: Хроника. М., 1985. С. 243-250 .}
• _{3. Восстание декабристов. Т. II. М; А., 1926. С. 104, 113 (следственное дело Н. А. Панова).}
• _{4. Из записок Н. А. Саблукова//Русский Архив. 1869. Стлб. 1897, 1898.}
• _{5. На это обратил внимание Николай I. См.: 14 декабря 1825 года и его истолкователи (Герцен и Огарев против барона Корфа). М., 1994. С. 347, 293, 394.}
• _{6. Давыдов Д. В. Сочинения. М., 1962. С. 509. Мнение генерал-майора A. Н. Чеченского (ум. в 1834 г.), партизана 1812 г. и сподвижника Д. В. Давыдова, находившегося в день 14 декабря «близ государя».}
• _{7. Русский биографический словарь. Т. 9. СПб., 1903. С. 303. «14 декабря 1825 г. Костенецкий был одним из первых явившихся к императору Николаю Павловичу, он сопровождал его неотлучно целый день».}
• _{8. Куницын А. П. Энциклопедия прав//Избранные социально- политические и философские произведения декабристов: Т. I. М., 1951. С. 624-625 . Князь А. М. Горчаков был аккуратен и точен в своих записях: именно по ним курс лекций А. П. Куницына был впоследствии напечатан.}
• _{9. Восстание декабристов. Т. I. М.; Л., 1925. С. 232, 270, 345. «Управление гвардейскими войсками равномерно должно было перейти в руки тех, кои нами были бы назначены» (следственное дело Е. П. Оболенского).}
• _{10. Карамзин Н. М. Мнение русского гражданина. Для потомства// Неизданные сочинения и переписка Николая Михайловича Карамзина. Ч. I. СПб., 1862. С. 9. Еще 9 апреля 1819 г. Н. М. Карамзин объяснил князю П. А. Вяземскому свою гражданскую позицию: «Я стараюсь быть независимым в душе, любезный князь, хотя и смеюсь над либералистами» (Письма Н. М. Карамзина к князю П. А. Вяземскому. 1810-1826. Из Остафьевского архива. СПб., 1897. С. 75).}
• _{11. Карамзин Н. М. Мысли об истинной свободе//Неизданные сочинения и переписка… Ч. I. С. 194-195 .}
• _{12. Как сам факт составления Манифеста, так и его конкретное содержание не являются вымыслом. Диктатор восстания князь C. П. Трубецкой собственноручно составил этот документ, использовав в нем ряд идей Г. С. Батенькова, полагая обнародовать Манифест от лица Сената после победы. Жизнь распорядилась иначе. Во время ареста князя текст Манифеста был обнаружен в бумагах С. П. Трубецкого и приобщен к его следственному делу в качестве важнейшей улики. Впервые Манифест был опубликован лишь спустя ровно сто лет, в 1925 г. См.: Восстание декабристов. Т. I. С. 107-108 (следственное дело C. П. Трубецкого); Ср.: Восстание декабристов. Т. XIV. С. 83 (следственное дело Г. С. Батенькова).}
• _{13. Русский литературный анекдот конца XVIII - начала XIX века. М., 1990. С. 175.}
• _{14. Пушкин - князю П. А. Вяземскому. 3 августа 1831 г. Царское Село//Пушкин А. С. Письма. Т. III. 1831-1833. М.; Л., 1935. С. 40.}
• _{15. Крестьянское движение в России в 1796-1825 гг. М., 1961. С. 18, 19, 877, 896, 906, 907.}
• _{16. Цит. по: Троицкий Н. А. 1812. Великий год России. М., 1988. C. 218.}
• _{17. Важная мысль о том, что «столь великая империя, как Россия, погибла бы, если бы в ней установлен был иной образ правления, чем деспотический», принадлежит Екатерине II. См.: Записки императрицы Екатерины Второй. СПб., 1907. С. 686.}
• _{18. Записки С. П. Трубецкого//Мемуары декабристов. Северное общество. М., 1981. С. 28.}