Живём очень плохо. Я теперь хожу по мякинам, сколько натру, то и едим. Не едим по неделе-пятидневке. Когда лошадь пропадает, мы её растаскиваем и едим. Это немыслимо, что мы дошли до пропастины".
Е. Кинеловский / из архива журнала "Родина"
Старший сержант Е. Моисеев кормит найденную им девочку Валю.
"Федя, я живу очень плохо... Ничего нет, картошка вышла, капусты нет, хлеба дают 120 граммов мукой или 200 граммов хлебом. Детям пайка никак не хватает. Нина совсем исхудала, ходить не может. Галя лежит, как встанет, так и давай кушать, а кушать нечего. Витя совсем замирает, похудел весь. В об щем, дети совсем замирают с голода".
"Коля, я сама о себе умолчу, а Маруська Москалёва до того дошла, что я зашла к ней, а её детишки лежат, не поднимаются четверо суток, и кроме воды во рту ничего не бывало, и сама едва сидит. Дети плачут, и она тоже. Так вот, Коля, мы здесь живём..."1
Это отрывки из трёх писем, которых никто не читал и не печатал. Отправлены они в дни Сталинграда моим землякам-солдатам (двое из них в Книге Памяти), но перехвачены и до фронта недошли.
Всю Отечественную войну между фронтом и тылом висел двойной занавес цензуры. Почта, идущая с фронта, обязательно проверялась на предмет высеивания воен ной тайны. Категорически запрещалось указывать географические названия, ход боевых операций, виды вооружения, имена командиров, давать какую-либо информацию о потерях. Единственный разрешённый реквизит отправителя - номер поле вой почты. Запреты касались и описания бытовых деталей окопной жизни: питания, одежды, личного здоровья. Тыловое население следовало оградить от фронтовой правды, создать иллюзию, что Красная армия живёт и воюет так, как это написано в газетах. Письма с малейшим намёком на окопную действительность беспощадно изымались. Домой уходило чисто героическое , а ужасы той бойни мы привыкли узнавать по дневникам пленных немцев.
Ещё более плотный занавес цензуры висел над героическим тылом. Вся исходящая почта контролировалась НКВД на предмет обнаружения компрометирующей истины. Военных секретов на деревне нет, но есть колхозная жизнь, которая страшнее всякой тайны. Крамолы писали много, потому литературной правкой писем цензоры занимались мало, а предпочитали, сделав реферат пронзительных и антисоветских изречений для чекистов, отправлять бумажные слёзы в печь. Некоторые шедевры эпистолярного жанра оставляли для более действенного реагирования.
Масштабы усечения правды можно определить косвенно по отчётам НКВД в обкомы партии. Больше всего изымалось писем в середине войны. В сорок третьем, к примеру, по всем областям Урала ежемесячно перехватывалось более 35 тысяч крамольных сообщений, направленных в действующую армию. В первые два года у тыловой цензуры работы было меньше. Жаловаться было некому. Две неудачные летние кампании 1942-го спутали и карты, и адреса. Основной поток писем ударился в сторону другую - в Бюро по учёту потерь личного состава РККА. В них таилась не злость на власть и время, а страх за судьбу неожиданно замолчавших адресатов. Ответы, внешне очень похожие на похоронки, оставляли надежду, если "в списках погибших не числится".
Треугольники, оставшиеся с войны, - самое святое воспоминание о прошлом в каждой российской семье. Иногда и единственное о не вернувшихся с Отечественной. Но тут святость и искренность не сов падают. Их развела цензура. Каждый соотечественник знал, что правда есть самое опасное проявление антисоветчины. Письмо, отправленное на фронт и не дошедшее до адресата, настораживало. Одних этот факт заставлял писать на фронт только то, что не царапало взгляд цензоров, другие ставили правду выше страха. Потому написанное первыми осталось святым и наличным, а остальное сбили на взлёте.
"Саша, как жить на 300 граммов. Работой нагружают, а паёк уменьшают. Зиму проживём, к весне будем валиться как мухи".
"Живём на одной картошке. Не знаем, как будем работать, остались одни женщины, вся работа на нас. А кони не ходят, их подни мают, в посевную на них пахать надо".
"Хлеба причитается по 140 граммов на трудодень, но лично мы остались должны 5 кило".
"Мы живём плохо, хлеба нет, только на моём пайке с картошкой и тянем. Живём плохо, здесь кони дохнут и народ тоже. Давным-давно не видели хлеба и пропадаем с голода".
"У нас в колхозе аховое положение, ко ни пропадают, свиньи пропадают, овцы пропадают. Хлеба нет, люди на работу не идут, ходят на ток, веют мякину для себя, голодают люди"2.
Отрывки взяты из многостраничного обзора уничтоженных деревенских писем, приведённого в спецдонесении Курганского УНКВД от 23 апреля 1943 года. Ничего героического. Информация совершенно серая и единообразная во времени и пространстве. О том же доносила партии цензура всех углов Урала.
Жалобы на голодуху обычны. Загораются интересом органы пресекающие, когда авторы в интимных рассуждениях выполза ют на политику. Не думалось Мироновой Марье из деревни Каменское про хлебонасущное, нет, понесла несуразное. Америка и Англия, мол, поставили нашему правительству пять условий открытия второго фронта: надеть на солдат погоны, открыть церкви, распустить колхозы, освободить из лагерей заключённых и отправить евреев на фронт. Разговоры о том шли по всей стране, разговоры жаркие, с надеждой. Грёза о том, чтобы вывернуть шею из колхозного ярма в годы военные, стала ещё ослепительнее. "Вот весна наступит, - письменно и совсем опасно рассуждал Чумаков Алексей из Упоровского района, - немец нас опять заду шит. Вот посмотрите, в апреле будут большие перемены, колхозы распустят, и жизнь пойдёт хорошо, по-старому". "Как кончится война, - мечтал земляк тюменский, - так смогут сделать вторую революцию, как в первую германскую. Не понимаю, чего смотрят люди на фронте, ведь они всё знают. Взяли бы и повернули штыки обратно"3. Об разнее всех накатал в письме колхозник из Мостовского района: "Скоро от наших руко водителей останутся одни портреты, а от народа скелеты!"
Страницы, написанные на абы какой бумаге - на обратной стороне контурных карт, листочках в забытую косую линейку, газетах, выцветшими самодельными свекольными и из сажи чернилами или химическим карандашом, передают ощущение времени и истины. Фронтовики, получив от семьи письма, которые выворачивали наизнанку душу, обращались к командиру с просьбой о помощи. Командование частей, понимая возмущение, совестило местную власть и требовало внимания к семье красноармейца. По рядовому составу больше писали в райвоенкоматы и областные военотделы. Жалобы семей комсостава армии, как правило, поступали командованию военных округов. Обращение в обкомы партии могли себе позволить фронтовые партработники и командиры частей.
"Здравствуй, Ваня! Целую крепко и желаю лучшего здоровья в жизни. Ваня, письмо от тебя получила. Ты и представить не можешь, как я довольна, что ты жив и здоров. Сейчас опишу, как мы живём, ты себе представить не можешь. Печки у нас нет, выпекать хлеб негде, детей купать не можем, стирать тоже. Хозяева нас выгоняют. Сельсовет не принимает никаких мер, мы не знаем, что делать и как быть. Одним словом, не жизнь, а каторга".
Солдат за объяснениями в часть. Письмо от комиссара 23-го полка с укором и требованием содействия сестре рядового Ивана Визгина осталось без внимания. Вместо помощи вскоре пришли три похоронки на мужа, брата и племянника4.
"Дома у меня осталось пятеро детей от 4 до 16 лет. Жена дошла до того, что с голода умерла прямо на работе. Четыре дня лежала в лесу, и когда нашли её труп, директор лесхоза приказал зарывать без гроба, где она померла... После смерти матери уволили с работы мою дочь, одним словом, старались доморить моих ребят"5. Это из ещё одного солдатского письма.
"Сейчас, Иван Ефимович, я пропишу Вам подробно, как заботится Родина о семье фронтовика, командира и орденоносца, который с первого дня войны защищает любимую Родину. Иван Ефимович, надо прямо писать, что с приездом Вас с фронта всю семью Вы конечно не увидите. Не знаю, кто будет жив. Человек лишён главного, не будем говорить о каких-то других продуктах. Они видят 100 граммов чего-нибудь наподобие муки, и всё. Ни крупы, ни масла, ничего. Кроме 100 гр. муки или отрубей и крапивы. За крапивой ходят за шесть километров. Мама не встаёт с постели, они умыкаются, и уже нет сил сварить крапиву. Сварят затягушки из этой муки с крапивой, и до 7 вечера. А вечером та же крутка муки с крапивой. Больше нечего. Лёник опух весь, не может таскать ноги, работает на подсобном хозяйстве больной, ноги как брёвна. Всё, что там приготовляют для телят, выпивает. Приходили на него жаловаться. Вот я пишу, а у самой полны глаза слёз. Лидочка уже только одни косточки. Ребятки больше не ходят в школу и на улицу, у них нет сил, всё время только в комнате. Герочка только и говорит: "Мама, я хочу кушать, но молчу".
Иван Ефимович, сердце разрывается, разве можно пережить эту ужасную жизнь... Лидочка идёт и видит ужасную картину: сидит Герочка за крылечком и гложет кость после собаки, подобранную на улице. Лидочка с большим трудом смогла её отобрать. Иван Ефимович, можно ли так жить? Вот они всё боятся писать. Но я пишу только правду. У Валерика туберкулёз, он уже дышит с трудом".
Письмо жены подполковника Ивана Ефимовича Сулимова возымело действие. Судя по ответу, семье фронтовика выделили 80 кило картошки, 10 гороха, 1,5 масла, 2 кило соли и подвезли пять кубометров дров6.
"Любимый мой Борисок! Ждала-ждала благоприятного случая писать, но не могу дождаться своего выздоровления, а посему и решила тебе написать. Долго я крепилась, чтоб тебе об этом не писать. Зачем тебя, думаю, буду волновать, а поправлюсь, так всё и опишу, но... я никак не могу поправиться. И ты, равно сквозь стекло, видишь-чувствуешь, что не ладится с твоей Яринкою, в каждом письме, в каждой открыточке в первых строках только и спрашиваешь о моём здоровье. Тронута твоей нежностью и спасибо за заботу. Мне Вера не велела писать тебе о своей болезни, но, Борисок, хуже, если свернусь, и ты не узнаешь моих мыслей, стремлений к тебе, мои мечты о тебе...
С апреля я начала "поправляться", припухать, и в одно прекрасное утро вся оплывшая и с трудом пошла на смену, а оттуда уже по шла на бюллетень. Это от истощения организма... Нет больше больших красивых глаз, слезящиеся щёлки, тело как тесто или воск... Я думала, что умру, и молила Бога, чтобы ещё увидеть тебя, а Верусе написала записку, если умру, пусть она тебе скажет, как я тебя горячо любила. Борисок, всё в питании. Но у меня уже нет вещей, которые я бы могла менять или продать. На днях я про дала последнее летнее платьице, и у меня осталось одно ветхое тёмное клетчатое на всё лето и зиму. Борисок, нет у меня на будущее никаких перспектив, потому что настоящее очень тяжёлое. Как мне продержаться, не знаю. Я очень крепко изо всех сил крепилась, но не смогла, свалилась. Мне без тебя очень плохо, так хочется видеть тебя. Я всё время думаю о тебе и желаю тебе здоровья и быть невредимым. Целую, твоя Ируся".
Это письмо отправила июнем 1943-го в блокадный Ленинград жена красноармейца Снитковского. Фронтовик решился на поступок: "Товарищ секретарь обкома ВКП(б)! Прошу Вас оказать помощь моей супруге Снитковской И. П. Жена находится в тяжёлом положении. Я Вас прошу, окажите внимание, сберегите супругу. А я со своей стороны обещаю драться ещё сильнее, ещё ожесточённее... С боевым приветом Б.Снитковский. Р. S. Простите, что решил Вас беспокоить таким незначительным и малым делом и приходится отрывать от больших и серьёзных дел".
Письмо пустили вниз по лестнице власти. О том говорят передаточные указания. Справкой военотдела Молотовского обкома, отправленной в конце августа просителю, сказано: "Ваша жена Снитковская И. П. в на стоящее время здорова и работает"7.
Младший сержант Снитковский Борис Евсеевич, 1909 года рождения, умер от ран 3 октября 1943 года в Ленинграде. Через не сколько месяцев умерла и Ирина.
Письма во власть. Кому их только не писали! Большая часть такой корреспонденции изымалась уже на старте. Необычный адрес на конверте - письмо в сторону и звонок куда надо. Иногда выгорало, и жалоба попадала в высокие канцелярии. Письма, добежавшие до столицы, возвращались на родину с предписанием либо разобраться, либо ответить по существу. В первом варианте ответ об исполнении был необязателен. Ответ, по сути, означал перечисление мер помощи вплоть до кило картошки и обязательно расписку жалобщика в том, что отныне у него нет претензий к власти.
"Я прошу Вас заставить соответствующие областные и районные власти обратить внимание на умирающую семью погибшего защитника родины". Это письмо, проскочившее в Москву из Краснополянского района. Муж Ирины Стихиной погиб на фронте в марте 1942 года "подо Ржевом", оставив сиротами семерых детей. "Несмотря на многие ходатайства, помощи в воспитании детей районные и сельские организации не оказали. В результате эта семья на краю гибели. Сестра от работы и систематического недоедания распухла. Двое детей 10 и 11 лет пошли по миру, девочка 8 лет в больнице. Старшая дочь из-за отсутствия хлеба работать не может. Остальные едят мякину прошлых лет". Жалоба долго падала вниз. Семье фронтовика дали разовую помощь, а двоих ребятишек приняли в Шушарский детский дом8.
"Здравствуй, Ваня! Я прошу тебя больше не писать ничего и не расстраиваться. Больше никуда не пиши, потому что бесполезно. Если бы эти люди побывали, где ты, может быть... Целуем крепко. Твоя жена и дети". Из перехваченного письма ясно, что Ваня из Курганской области был парнем настырным и, сидя в окопах, обращался с жалобами к Маленкову, Шкирятову, секретарю райкома. Семье не помогло, но кому-то надоело. Пришёл представитель обкома и взял у жены расписку, что она впредь никуда про свою жизнь писать не будет9.
Колхознику плохо, но в привычку. Хуже пришлось эвакуированным. На хилые плечи вчерашних горожан свалились одновременно все ожидаемые и случайные обстоятельства тыловой жизни - колхоз, голодуха, бездомовщина и боль утрат. Семьи, покинувшие города в пожарном порядке, прибыли на место временной дислокации без запаса продовольствия, тёплых вещей и финансовых средств. При эвакуации командиры среднего и старшего звена обязательно оформляли аттестаты на получение семьёй части денежного содержания. Документы предъявлялись в тыловые райвоенкоматы по месту временного жительства. Паническая эвакуация из прифронтовых областей оставила многих без аттестатов и иных средств существования. Выплата по аттестатам проводилась в том случае, если военнослужащий находился на фронте или в госпитале. Часто даже попавший в госпиталь воин, вынесенный с поля боя, не имел при себе аттестата, что серьёзно осложняло его материальное содержание. Если красный командир в составе действующей армии и раненых не числился, закрывались все вопросы, связанные с денежным содержанием. Семьям погибших командиров отсылалась "форма 4" с рекомендацией оформлять дела на возможное получение пенсии.
"Муж отправлен на фронт 6/7-1941, - из письма жены офицера А. М. Аняновой, - с тех пор известий от него не имею. С 1 мая 1942 года не имею аттестата и получаю только пособие на шестерых детей от 14 лет до пяти месяцев. На запросы дают ответ: не числится ни в убитых, ни в пропавших без вести. Его однополчанин написал, что муж погиб"10.
"Обращаюсь к вам с просьбой помочь мне, так как уже три месяца не получаю вестей от мужа и положение моё становится всё тяжелее. У меня пять детей (13 лет, 10, 6, 4, 1 год). Я сама работаю в колхозе, но заработка не имею. Убедительно прошу Вас, спасите моих детей от голода. Умоляю, спасите моих детей, помогите мне, так как в колхозе нет никаких продуктов, а где либо достать у меня нет средств""11. Такой классики в каждом областном архиве - многотомье! Спасает от горькой истины душевная глухота наша, приличнее и привычнее читать идеологически выправленные музейные малявы.
"Многоуважаемый тов. Жданов! - это от самых убогих обитателей дома инвалидов. - С просьбой защиты обращается вдова. У меня три сына убили на фронте, двое детей где-то в приюте, я их потеряла, одна дочь со мной, муж умер. Когда бомбили в Ленинграде, все мои вещи погорели, мы выскочили, в чём есть. Здесь положение убийственное, приварок жидкий, одна вода, почти без картошки и овощей. 400 граммов хлеба в день, и всё. Инвалиды умирают по 7 человек в день. В деревню не пускают, чтобы просить милостыню. В столовую ходим в одеялах, нет ни одежды, ни чулок, ни панталонов. Лучше бы вы поумирали, говорит начальство. Сыновья ушли добровольцами 21, 19 и 17 лет… от слёз стала почти слепой…" На маленьком листочке, вложенном в письмо М. П. Богдановой, добавлено: "Всё, что я пишу, истинная правда. Будьте добры, защитите нас, бедных""12.
Ответ Молотовского облсобеса эмоционально нейтрален: хлеб выдаётся по нормам, обмундированием клиенты обеспечены, за исключением валенок и "полупольт". Смертность тоже в норме: за 11 месяцев 1942 года умерло всего 164 человека. "Врёт старуха!" - возмущается секретарь Юго-Осокинского РК ВКП(б) Тихонов. На одного инвалида в котёл ежедневно закладывается 8,5 грамма масла, 6,5 растительного масла, 50 крупы, 50 муки, 2 соли, 35 граммов луку. Чего этим привередливым старикам ещё надо?
Отобрать отступную записку у Марии Петровны не удалось.
Нетрудоспособный отсев войны либо растолкали по домам инвалидов, этой скрытой обители тихого вымирания, либо распределили по родным семьям доживать оставшееся в нищете и забвении. Тёплыми летними вечерами забытые, но настоящие герои Отечественной выползали на крыльцо и лавочки. Культи, костыли, печальные, рано постаревшие лица…
"Власть жмёт мой паёк, - жаловался вверх Гавриил Прошутин из Тюменской области, - на пенсию не прожить. Жизни не жалели за Родину, а теперь приходится милостыню просить… В ларьке ни хлеба, ни сахару, ни круп. К 1 Мая привозили водку, всё расхватали по начальству. Неужели инвалиды войны не заслужили поллитровочку?" По трезвому уму обида горше: за социалистическую Родину Гавриил Прошутин отдал обе ноги и кисть левой руки. Туда же, убогий, подумали в области и приказали местному райпотребсоюзу выдать инвалиду соль и спички. А письменно добавили, что пенсия хоть и маленькая, но правильная…
- 1. Государственный архив общественно-политической документации Курганской области (ГАОПДКО). Ф. 166. On. 1. Д. 162. Л. 94 и далее.
- 2. Там же. Л. 77.
- 3. Там же.
- 4. Там же. Ф. 11. Оп. 2. Д. 714. Л. 233.
- 5. Тюменский областной центр документации новейшей истории (ТОЦДНИ). Ф. 124. Оп. 2. Д. 71. Л. 55.
- 6. Центр документации общественных организаций Свердловской области (ЦДОО СО). Ф. 4. Оп. 39. Д. 113. Л. 61.
- 7. Государственный общественно-политический архив Пермской области (ГОПАПО). Ф. 105. Оп. 9. Д. 489. Л. 119 и далее.
- 8. ЦДОО СО. Ф. 4. Оп. 39. Д. 113. Л. 20.
- 9. ГАОПДКО. Ф. 166. On. 2. Д. 171. Л. 8.
- 10. ГОПАПО. Ф. 105. On. 9. Д. 498. Л. 50.
- 11. ГАОПДКО. Ф. 166. Оп. 1. Д. 162.
- 12. ГОЛАПО. Ф. 105. On. 8. Д. 151. Л. 129.
Подпишитесь на нас в Dzen
Новости о прошлом и репортажи о настоящем