"Профессор! Ты убог"

Всё научное сообщество и все вузовские преподаватели России оказались захваченными процессом нисходящей социальной мобильности. Престиж учёных степеней и даже профессорского звания резко упал в последние годы, особенно если сравнивать с мартом 1946 года, когда в несколько раз было увеличено жалованье научных работников и вузовских преподавателей, имевших учёные степени. Однако в большом времени истории кратковременным эксцессом было именно время сравнительно сытой, спокойной и благополучной жизни преподавателей - в России это был краткий исторический миг. Ломоносов сетовал на то, что российский профессор имеет по Табели о рангах всего-навсего чин, соответствовавший чину армейского капитана, в то время как его западноевропейский коллега имел ранг полковника. Учёный-энциклопедист именно этим обстоятельством объяснял низкий престиж профессорского звания в Российской империи. Так обстояло дело в середине XVIII века.

Сменилось несколько поколений, а ситуация осталась практически неизменной. В окружении Пушкина были профессора и академики, но ни сам Пушкин, ни его друзья не относились к ним как к равным: и профессора, и академики, даже если им удавалось выслужить потомственное дворянство, вели в это время мещанский образ жизни. К середине XIX века профессора и академики подросли в чинах и достигли полковничьего и даже генеральского рангов. Ректор университета имел право претендовать на чин действительного статского советника, что соответствовало чину генерал-майора. И обращались к нему соответственно: "Ваше превосходительство". К концу XIX века заслуженный профессор мог дослужиться уже до чина тайного советника. Однако еще в середине XIX века университетские профессора не воспринимались людьми, принадлежащими к "хорошему обществу". Вспомним то нескрываемое презрение, с которым князь Раменский, персонаж "Тысячи душ" А. Ф. Писемского, трактует профессоров: для аристократа они были людьми неотесанными и малокультурными. Даже после того как дворянство утратило свою прежнюю роль в обществе, сила инерции была столь велика, что и в пореформенной России представитель хорошей дворянской фамилии продолжал чуждаться профессорской карьеры. Граф С. Ю. Витте вспоминал, что, когда он после окончания курса в университете в 1870 году захотел остаться на кафедре чистой математики для приготовления к профессорскому званию, его родня, мать и дядя-генерал, кстати, очень культурные и образованные люди, воспротивились этому желанию. "Главный их довод заключался в том, что это занятие мне не соответствует, так как это не дворянское дело". Не помогла даже ссылка на тот непреложный факт, что известные московские профессора К. Д. Кавелин и Б. Н. Чичерин происходили из родовитых дворянских фамилий. Этот аргумент не был воспринят родней будущего премьер-министра.

Попечители, профессора, преподаватели и воспитатели Гатчинского сиротского института. Гатчина, 1905 г. РГАКФД. Начало XX века стало наивысшей точкой роста восходящей социальной мобильности сословия профессоров и преподавателей Российской империи.

Ситуация изменилась лишь в конце XIX века. Вспомним знаменитые чеховские пьесы. Профессор Серебряков, чьё незнатное происхождение было ненавязчиво подчёркнуто в пьесе "Дядя Ваня" (1896), взял в жёны дочь сенатора, и мыслившая себя "прогрессисткой" тёща боготворила зятя, а брат первой жены профессора посвятил всю свою жизнь бескорыстному и жертвенному служению "светилу науки". Профессор Серебряков был не только олицетворением бездарности и пошлости. Он воплощал в себе восходящую социальную мобильность: как индивидуальную, так и той корпорации, к которой принадлежал. Однако высокий социальный статус профессора не был непосредственно связан с высоким уровнем доходов и еще не гарантировал материальную независимость: после выхода в отставку Серебряков, как мы хорошо помним, чтобы свести концы с концами, решил продать имение, которое принесла ему в приданое первая покойная жена. Героини драмы "Три сестры" (1900) сестры Прозоровы мечтали о переезде в Москву, где их брат Андрей станет профессором университета. Три генеральские дочки уже мечтали о том, что ещё недавно воспринималось как нонсенс. Наиболее чуткие среди первых зрителей чеховских пьес должны были уловить эти выразительные приметы времени, ускользающие от нашего внимания. Однако этот период относительного материального благополучия и социальной стабильности продолжался очень недолго, до октября 1917 года.

Академики Зелинский, Борисяк, Орлов и другие на заседании Президиума АН СССР. Москва, 1934 г. Фото: РГАКФД

В первые десятилетия советской власти отношение к учёным и преподавателям высшей школы, оставшимся в наследство от прежнего режима, было настороженно-враждебным. Чего стоит знаменитый "философский пароход" 1922 года! Сами условия возникновения и формирования научного сообщества не способствовали развитию в нём чётко сформулированных корпоративных нравственных норм, передававшихся из поколения в поколение. Ситуация усугублялась тем, что в течение десятилетий практически во всех отраслях научного знания научные дискуссии были заменены большевистскими методами "проверочно-мордобойной работы" (Сталин). Не только какая-то конкретная тема, но и целое научное направление могли быть в директивном порядке признаны идеологически вредными: идеалистическими или немарксистскими. Последствия такого наклеивания ярлыков были ужасающими: от закрытия тем и ликвидации институтов до "изъятия" учёных карательными органами. Временами государственный прагматизм одерживал верх над идеологией - и тогда получившим "срока" учёным предоставлялась возможность ковать оборонный щит Родины в "шарашках".

Еще перед войной ситуация медленно стала меняться в лучшую сторону: в конце ноября 1936 года было повышено материальное обеспечение сотрудников академических институтов - от действительного члена Академии наук до младшего научного сотрудника и от директора академического института до научно-технического сотрудника. Однако уровень жизни членов научного сообщества оставался невысоким. Так, например, вице-президент Академии наук Отто Шмидт был вынужден обратиться к властям с просьбой, чтобы академикам, число которых было 125 человек, выделили ордера на костюмы и мануфактуру. После войны Сталин в качестве председателя Совнаркома лично утвердил ведомость, по которой профессора и преподаватели Московского университета получили одежду и обувь. Причём если профессору полагались костюм и ботинки, то ассистенту могли достаться либо туфли, либо брюки.

В марте 1946 года ситуация изменилась кардинально: за учёные степени и учёные звания стали платить довольно большие по тем временам деньги. Именно по этой причине после 1946 года в аспирантуру пошёл середняк, для которого главным в жизни была не наука, а относительно лёгкий путь достижения материального благополучия. Лидия Гинзбург вспоминала, какими жадными и завистливыми глазами эта новая поросль взирала на профессорские "мебеля красного дерева". Эта солидная старая мебель была для них знаком иной жизни, более сытой и респектабельной. Всё это усугублялось наличием "железного занавеса", послевоенной борьбой против "безродных космополитов", периодическими идеологическими чистками... В ходе идеологических кампаний власть сознательно ломала через колено учеников, заставляя их публично выступать против своих учителей.

Голосование Президиума АН СССР на заключительном заседании. Москва, 1935 г. РГАКФД. Даже академики, не говоря уже о профессорах, до середины 1930-х годов жили более чем скромно. Академик, директор академического института получал в среднем 857 рублей в месяц, а член-корреспондент - 814 рублей.

Именно после войны в научном сообществе стали одновременно действовать две противоположные тенденции. С одной стороны, профессия университетского преподавателя стала наследственной. Преподавательская среда была замкнутой кастой: она ограждала сообщество от проникновения чужаков извне, но четких норм корпоративной морали - гласно формулируемых и всеми членами сообщества соблюдаемых - эта среда так и не выработала. Не успела, слишком мало было времени. С другой стороны, научная преемственность периодически прерывалась извне. Взаимоотношения типа учитель - ученик отчетливо прослеживаются, но где внуки и правнуки?

После распада СССР в стране произошла не только социальная, но и научная революция. Утрата монополии на правильное знание, осложнённая получившими широкое хождение философскими представлениями о том, что истина многогранна, способствовали нисходящей социальной мобильности обладателей учёных степеней и научных званий. Командные высоты в науке, право на занятие которых раздавало государство, давали патент на непогрешимость. Тот, кто закрепился на такой высоте, уже не боялся возражений оппонентов: по определению он был всегда и во всём прав, ибо всесилен.

Эта традиция была глубоко укоренена в отечественном интеллектуальном пространстве. Одно поколение сменялось другим, а мудрое утверждение "начальник всегда прав" оставалось непоколебимой аксиомой. Когда Пушкин узнал, что император Николай I во время холерного бунта смело въехал в толпу черни и силой своего красноречия обуздал мятежников, то великий поэт был недоволен мужественным поступком государя: на сей раз всё сошло благополучно, а в другой раз царю могут возразить из толпы. Когда во времена Александра II обсуждался вопрос об отмене некоторых стеснительных цензурных ограничений, то Тимашев, один из консервативно настроенных министров, решительно возразил против свободного обмена мнениями на страницах печати: власть может проиграть в споре, что недопустимо. К диалогу с оппонентом были готовы лишь на словах, к научному ристалищу, поединку - нет.