Станция Русь

От села Спас-Угол рукой подать до Троицкой дороги, которая на протяжении многих веков была для каждого русского человека сакральной. И эта была первая большая дорога, которую в своей жизни увидел маленький Миша Салтыков.

О ней же он вспомнит незадолго до смерти, в своем последнем произведении "Пошехонская старина".

Почему?

В путь!

Мише уже шестой год, а он никуда дальше родовой усадьбы носа не показывал. Но вот матушка со старшим братом Дмитрием засобиралась в Москву разгонять тоску, и младшего решили взять с собой.

Тот день в Спас-Угле сегодня помнят разве что стены Преображенской церкви, в которой крестили будущего писателя, сама усадьба сгорела. Но все детали своего первого в жизни путешествия Михаил Салтыков описал в "Пошехонской старине".

Впрочем, скорее это было паломничество, ведь матушка сначала решила посетить Троице-Сергиеву лавру в Сергиевом посаде. Там мальчишку поразила архитектура - белые крепостные стены, красные боевые башни. А за стенами многоглавые соборы, древние иконы, на них ребенок, чьей первой прочитанной книгой было Евангелие, смотрел с горящими глазами.

Но тут же Салтыков-Щедрин впервые столкнулся с тем, что потом всю жизнь не будет давать ему покоя, - с толпой нищих: "Никогда я не видел столько физических уродств, столько выставленных наружу гноящихся язв, как здесь".

Тогда его впечатления от увиденного сгладит церковная служба в древнем Успенском соборе. Удивительно - на закате своих дней Салтыков-Щедрин детально помнил, что и как происходило в тот час:

"Чем больше мы подвигались, тем становилось светлее от множества зажженных лампад и свеч... Пело два хора: на правом клиросе молодые монахи, на левом старцы. Я в первый раз услышал толковое церковное пение, в первый раз понял..."

И, наконец, после всех служб Салтыковы решают ехать дальше, впереди - древняя Троицкая дорога, по которой со времен Дмитрия Донского старались ходить пешком и князья-цари, и простой богомольный народ. И где, если верить разговорам на монастырских улочках, можно встретить и разбойников и святых - то, что нужно для мальчишки! Быстрее же запрягайте коней!

Но дорога стала для него не только приключением.

Кривая жизни

Салтыков-Щедрин всю жизнь писал о дорогах-путях, пытаясь вслед за любимым Гоголем понять - куда несется Русь-тройка и где ей следовало бы остановиться.

В дороге он видел не одну из русских бед, а нечто большее. Здесь он совпадает с другим своим современником - Достоевским, для которого "большая дорога - это есть нечто длинное-длинное, чему не видно конца, - точно жизнь человеческая, точно мечта человеческая".

Вот только в отличие от своих собеседников по веку Салтыков-Щедрин сумел найти не дорогу-идею, а вполне конкретный маршрут, на котором открываются ответы на многие вечные вопросы.

Нашел не сразу. Если внимательно читать все, что он писал о дорогах, то нетрудно заметить - Салтыкова-Щедрина кидало из крайности в крайность.

То в одной из своих сказок пишет, что на дороге лежит совесть "истерзанная, оплеванная, затоптанная", то во "Введении" к "Губернским очеркам" дорога превращается в рай: "Дорога! Сколько в этом слове заключено для меня привлекательного!.." То снова дорожка писателя идет по наклонной: "И грустно потому, что кругом все так тихо, так мертво, что невольно и самому припадает какое-то страстное желание умереть".

Возможно, такие колдобины в настроении автора объясняются его личной жизненной дорогой, она никогда не была прямой - ссылка, госслужба в сложных губерниях, тяжело давшееся семейное счастье - будучи уже взрослым, влюбился в 12-летнюю дочь своего руководителя, пришлось ждать, пока девочка вырастет, а потом она, конечно, вила из него веревки, просила для себя и детей все самое модное и дорогое...

Наконец, вместе со своей страной он пережил непростые времена - а когда они были у нас простыми?

И все-таки в конце своего жизненного пути Салтыков-Щедрин находит те духовные и исторические координаты, в которых не тесно ему и Отечеству. Находит - в своих воспоминаниях. Ведь иногда все самое важное лежит на самом видном месте.

Так чем была Троицкая дорога для Салтыкова-Щедрина и для каждого русского?

Тракт стратегической важности

Троицкой дорогой называли главный паломнический путь всех русских людей. Правда, начинали этот путь от Москвы, от Воскресенских ворот Московского Кремля (не случайно здесь установлен знак нулевого километра), так что Салтыков-Щедрин в своем первом паломничестве ехал "против шерсти".

Нынешняя Ярославская дорога лишь местами повторяет старый маршрут. После Кремля паломники шли по улицам, которые сегодня называются Никольская, Большая Лубянка, Сретенка, дальше - по современному проспекту Мира через Крестовскую заставу, у которой старый город заканчивался. Начинались - широкие просторы и живописные холмы, дикие леса, переполненные разным людом трактиры и, конечно же, красавицы-церкви как главные ориентиры русского пути.

Села, через которые проходила дорога, теперь стали районами Москвы и Подмосковья или даже самостоятельными городками - Алексеевское, Мытищи, Пушкино, Софрино, Хотьково...

И, наконец, Сергиев Посад, лавра.

Зачем они шли эти семьдесят с лишним верст?

Все дело в основателе Троице-Сергиевой лавры и Сергиева Посада преподобном Сергии Радонежском, "игумене земли русской". Он примирил враждующих князей и объединил их вокруг Москвы. Он же отстроил первую на Руси Троицкую церковь - "чтоб воззрением на Святую Троицу побеждать ненавистную рознь мира сего". То есть дал нам формулу наших побед. Рублевская "Троица", написанная для этой церкви, воплотила в красках завет основателя монастыря - единство, равенство, нелицемерная любовь...

Он же, преподобный Сергий, благословил Дмитрия Донского на Куликовскую битву, с которой, как точно заметил Лев Гумилёв, все вернулись русскими, то есть одним народом, и он же занялся тем, без чего молодое государство долго бы не протянуло - просвещением.

После смерти Сергий Радонежский прославился как чудотворец, и многие - в том числе русские князья, а потом цари - молились у его мощей, обретенных здесь же в XV веке. Об этом говорят летописи, жития...

Но шли и ехали по Троицкой дороге не только за чудесами. Скорее, за чувством причастности к великой русской истории, за единым русским духом. Ведь не случайно же совпало, что по ухабинам и ковылям этой дороги проносились тени всех великих событий русской истории.

В 1395 году по Троицкой из Владимира в Москву пронесли Владимирскую икону Божией Матери в ожидании нашествия Тамерлана - и Москва была чудом спасена, Тамерлан вдруг повернул обратно.

В 1612 году русские ополченцы во главе с Мининым и Пожарским сначала отогнали интервентов от Троице-Сергиева монастыря, который те безуспешно осаждали пятнадцать месяцев, - и только потом пошли освобождать столицу.

А уже в 1613 году по этому же тракту из Костромы прибыл Михаил Федорович - первый русский царь из Романовых.

И спустя 76 лет по Троицкой дороге бежал от Стрелецкого бунта юный Петр - и спасся только тем, что спрятался в стенах Троицкой обители.

Как ни крути, дорога - стратегической важности, другой такой в России не было.

Последний звон

Было бы странно говорить, что все это Миша понял и узнал в свои шесть лет. И первую поездку по Троицкой дороге он описывает в "Пошехонской старине" довольно сухо - "Дорога представляла собой широкую канаву, вырытую между двух валов, обсаженную двумя рядами берез, в виде бульвара. Бульвар этот предназначался для пешеходов, которым было, действительно, удобно идти".

А еще мальчишка запомнил "тот специфический запах, которым в старое время отличались ближайшие окрестности Москвы".

Но уже при описании своей следующей поездки по Троицкой дороге впечатления выравниваются. Более того, даже при беглом прочтении повести нетрудно заметить, что Троицу и дорогу к ней автор упоминает при каждом удобном случае, будто бы расставляет маяки.

А завершается "Пошехонская старина" звоном маленького церковного колокола, что доносится до усадьбы в Чистый понедельник, в первый день Великого поста. Этот финал многие современники Салтыкова-Щедрина не поняли, ведь его считали скептиком, критиком устоев и атеистом - какие тут могут быть звоны и церкви? Откуда им было знать, что "старика", так называли его близкие, в конце жизненного пути нагнали звоны, под которые он совершал свое первое путешествие.

Или все проще, и Салтыков-Щедрин уверовал в Бога перед смертью?

Нет, научные сотрудники музея в Спас-Угле убеждены - до конца жизни Салтыков-Щедрин верил только в себя, хотя атеистом его назвать тоже язык не поворачивается. Скорее - агностик. Не зря же сын его вспоминал, что незадолго до смерти писатель вдруг согласился на встречу со знаменитым священником Иоанном Кронштадтским. На что-то, значит, в глубине души надеялся...

И все-таки - на Троицкую дорогу он смотрел не глазами неофита, а как на дорогу спасения любимой до боли страны.

Русская вертикаль

Удивительно, но первыми о Троицкой дороге начали рассказывать не русские писатели, а приезжие иностранцы. В основном - французы. Они справедливо полагали, что на этом паломническом пути смогут понять Россию не только умом. Здесь побывал даже Александр Дюма-отец. "Какой русский рискнет погрешить против истинного православия, запретив своей жене паломничество в Троицкую лавру? Подобный запрет был бы настоящим скандалом, и, нужно сказать, таких скандалов ни разу не случалось", - точно заметил автор "Трех мушкетеров". Саму Троице-Сергиеву лавру Дюма описывает во всех подробностях и с восхищением: "Это живое средневековье - совсем как Эгморт, как Авиньон".

Или вот другой французский литератор, звезда своего времени, Теофиль Готье. Едва у него выдалось несколько свободных дней в России, он отправился в путь по главной русской дороге: "Путешествие стоит труда, и никто не раскаивался в том, что его совершил". А в чем смысл дороги, тут писатель зрит в корень: "Троице-Сергиева лавра - это убежище и опора народного патриотизма".

Ну а что русские писатели? Не сказать, что кладовые Золотого века полны осмысления Троицкого пути. Разве что Карамзин, будущий автор "Истории государства Российского" издал в 1803 году книгу "Исторические воспоминания и замечания на пути к Троице и в сем монастыре". Он в деталях описал села и трактиры, которые попадаются на пути, и вслед за другими повторил, что Троицкая дорога ни в какое время года не бывает пуста.

Для краеведов очерки Карамзина - неоценимы; тем же, кто хочет понять душу Троицкой дороги, лучше сразу полистать Салтыкова-Щедрина.

С годами толпа паломников в его воспоминаниях превращалась в народ, калейдоскоп портретов - в галерею жителей созданных им городов и весей, обрывки фраз - в истории. Так, солдат Пименов в "Губернских очерках" рассказывает легенду о Сергии Радонежском, Иудушка Головлев из автобиографического романа "Господа Головлевы" мечтает найти успокоение от жизненных треволнений у Троицы, и наконец, в "Пошехонской старине", после очередных наблюдений за вереницей пешеходов, которые идут "с котомками за плечьми и палками в руках...", он выводит формулу жизни целой страны:

"Что такое жизнь, лишенная идеалов? Это совокупность развращающих мелочей и только".

К чему как не к идеалу - Любви и Красоты - идет Россия по Троицкой дороге? Идет соборно, нога в ногу. И это не дорога по горизонтали, это дорога ввысь. Русская вертикаль. И пусть цель недосягаема, главное - идти без остановок: "Если в России человек разрешит себе остановиться и удивиться тому, что происходит вокруг, то стоять так он будет до скончания времен".

Чтобы все это понять, Салтыкову-Щедрину понадобилась жизнь. А сколько времени потребуется нам, чтобы выйти на дорогу Салтыкова-Щедрина?

P.S.

С тех пор, как в начале 1860-х годов Москву и Сергиев Посад связала железная дорога, значение пешего Троицкого пути стало потихоньку угасать. Паломники пересели в комфортные и быстрые вагоны. Хотя - не сразу, после увещеваний в газетах и на проповедях, что "чугунка не враг благодати".

После революции о духовной сути Троицкой дороги забыли. И уже в нынешнем столетии краеведы, историки и разные православные движения занялись восстановлением пути к Троице. И водят по старинному маршруту группы паломников и просто туристов, пытающихся на ходу заглянуть в прошлое.

Взгляд

Читатель из Ипатьевского дома

Дневники последнего русского императора Николая II неожиданно напоминают, что перед смертью он читал Салтыкова-Щедрина. Том за томом. Запись от 27 мая 1918 года: "Читаю с интересом 12-й том Салтыкова: "Пошехонская старина".

Странно, почти год унижений, скитаний, скольжения по краю бездны, и вдруг у императора просыпается интерес к вольнодумцу Салтыкову-Щедрину.

5 июня: "Продолжаю чтение Салтыкова III тома - занимательно и умно".

Салтыкова-Щедрина он читает и 23 июня, когда уже всем вокруг было понятно - здесь, в екатеринбургском Доме Ипатьева, их последняя остановка. "Очень нравятся мне его повести, рассказы и статьи".

28 июня отреченный император начнет читать восьмой том Салтыкова-Щедрина. И скорее всего - дочитать не успеет. В ночь на 18 июля его расстреляют вместе с женой и детьми.