"Хоть раз напишу тебе правду..."

Путь к постижению глубинного смысла сталинградской трагедии оказался и для рядовых граждан ФРГ, и для ее историков многосложным и длительным. В 1950-70-е годы обширная литература о гибели 6-й немецкой армии имела по преимуществу оправдательно-мифологический характер, общая направленность публикаций нередко отражалась в названиях книг: "Преданные битвы", "Утраченные победы"... Тональность многочисленных западногерманских публикаций о событиях под Сталинградом в течение десятилетий определялась духом "холодной войны" и дискуссиями о перевооружении Западной Германии. Генерал-фельдмаршал фон Манштейн и другие авторы мемуаров, перекладывая всю вину за гибель немецких солдат на Гитлера, стремились оправдать собственные действия, отрицая свою ответственность за происходившее.

Сталинград - в соответствии со стереотипами западногерманского общественного сознания - повсеместно воспринимался только как символ страданий солдат и офицеров вермахта. Налицо было невысказанное желание уйти от решения вопроса об ответственности за войну и за сталинградскую катастрофу, провести линию размежевания между Гитлером и армией.

Справедлив беспощадный диагноз Генриха Белля (1984): "До сих пор большинство немцев так и не поняло, что их никто не звал под Сталинград, что как победители они были бесчеловечны и очеловечились лишь в роли побежденных"¹.

Придать истории сражения на берегах Волги и Дона человеческое измерение оказалось возможным лишь тогда, когда в научный оборот были введены прямые свидетельства попавших в окружение немецких солдат.

Речь идет о комплексе уникальных источников - о письмах полевой почты 6-й армии. Их авторы, очевидно, почти все погибли, а письма, не дошедшие до адресатов, были захвачены красноармейцами в качестве трофейных документов. Перед исследователем предстает "субъективная реальность" сталинградского окружения - предсмертные мысли и чувства людей, попавших в колеса гитлеровской военной машины и выступавших в двойной роли - преступника и жертвы.

В 1943 году в фонды Сталинградского государственного музея обороны (ныне Государственный музей-панорама "Сталинградская битва") поступили большие коллекции немецких документов, захваченных в ходе ликвидации окруженной группировки противника, в том числе несколько мешков с письмами полевой почты. До 1953 года они хранились (в первоначальном, неразобранном виде) в запасниках музея, но затем последовало категорическое распоряжение КГБ "уничтожить вражеские документы". Мешки были сожжены в котельной, но бывшие сотрудницы музея Т. Н. Науменко и А. С. Бондаренко, хорошо понимавшие ценность указанных "единиц хранения", спасли от уничтожения часть писем. В 1983 году, после переезда музея в новое, специально построенное здание, хранитель письменных источников О. Г. Ратке обнаружила деревянный ящик с неучтенными немецкими документами и начала работу по их переводу и первичной обработке.

Первым немецким специалистом, получившим возможность изучать материалы, прежде совершенно недоступные и для отечественных, и для зарубежных историков, был Йенс Эберт, аспирант Берлинского университета им. Гумбольдта (в 1989 году он защитил диссертацию "Между мифом и реальностью: битва под Сталинградом в немецких документальных и литературных текстах").

Первая научная публикация эпистолярных документов была осуществлена в июне 1991 года в сборнике материалов, подготовленном учеными Волгограда, Берлина, Мангейма и приуроченном к открытию в Берлине (район Кройцберг) экспозиции "Сталинград - письма из котла"². Эберт, который был одним из организаторов экспозиции, воспроизвел и прокомментировал (на страницах указанного сборника, а годом позднее в книге "Сталинград - немецкая легенда"³) 25 текстов из коллекции волгоградского музея-панорамы.

Выставка стала событием, чему в немалой степени способствовало то, что некоторые посетители обнаружили среди экспонируемых документов послания пропавших без вести родственников, прочли их предсмертные письма.

Одновременно с открытием выставки в Кройцберге в дни, когда отмечалась полувековая годовщина нападения гитлеровской Германии на СССР, российско-германская общественная организация "Мюльхаймская инициатива", действующая во имя примирения и сотрудничества народов наших стран, провела презентацию книги "Вырваться из этого безумия. Немецкие письма с Восточного фронта"⁴. Документы были извлечены из закрытых прежде фондов РГВА, совместно изучены и опубликованы российскими архивистами Л. Головчанским, В. Осиповым, А. Прокопенко и немецкими историками Уте Даниэль и Юргеном Ройлеке - сотрудниками университета города Зиген (земля Северный Рейн-Вестфалия).

"По моему мнению, - писал в предисловии к сборнику Вилли Брандт, - эти документы, именно в силу их индивидуального характера, представляют для ныне живущих запоздалую возможность извлечь уроки из опыта военного поколения, уроки того, как можно "привыкнуть" к войне, уроки того, во что превращает людей война. Хотелось бы, чтобы опубликованные здесь письма стали бы посильным вкладом в изгнание войны из человеческого мышления"⁵.

Таким образом, в начале 1990-х годов в распоряжении исследователей оказался значительный массив извлеченных из российских архивов принципиально новых источников, повествующих о "повседневности катастрофы" в сталинградском котле. К ним следует добавить аналогичные тексты, обнаруженные в ФРГ в Библиотеке современной истории в Штутгарте, в фондах Федерального военного архива во Фрайбурге и Главного архива земли Рейнланд-Пфальц в Кобленце. 17 документов из указанных собраний вошло в структуру выпущенного в 1992 году Вольфрамом Ветте (Фрайбург) и Гердом Юбершером сборника "Сталинград. Мифы и реалии одного сражения"⁶. К сожалению, вне поля зрения отечественных и зарубежных ученых оказалась безупречная в археографическом отношении публикация переводов писем и дневников солдат и офицеров вермахта, осуществленная в 1944 году специалистами Института Маркса - Энгельса - Ленина⁷.

Среди авторов писем, насколько можно судить по их содержанию, стилю, уровню грамотности, почерку (в ряде изданий есть факсимильные воспроизведения документов), были люди, находившиеся на самых разных ступенях социальной, образовательной и возрастной лестниц. Но в пограничной ситуации между жизнью и смертью они оказались равны.

Если до октября 1942 года послания немецких солдат из Сталинграда мало отличались от писем с других участков фронта, то с начала советского контрнаступления содержание корреспонденции существенно меняется:

"Лучше не говорить родине всего. Скажу вам лишь одно: то, что в Германии называют героизмом, есть лишь величайшая бойня, и я могу сказать, что в Сталинграде я видел больше мертвых немецких солдат, чем русских. Кладбища вырастали каждый час... Война в России закончится только через несколько лет. Конца не видно"; "Оснащенные самым современным оружием, русские наносят нам жесточайшие удары... здесь мы должны в тяжелых боях завоевывать каждый метр земли и приносить большие жертвы, так как русский сражается упорно и ожесточенно, до последнего вздоха"; "Я не думаю, что Сталинград падет - русс ведь так упрям, вы себе и представить не можете"; "Специального сообщения о том, что Сталинград пал, тебе еще долго придется ждать. Русские не сдаются, они сражаются до последнего человека"; "Минуты не проходит, чтобы земля не гудела и не дрожала; иной раз кажется, что наступил конец света. Наш блиндаж трясется так, что стены и потолок осыпаются. Ночью настоящий град бомб. Вот каков фронт под Сталинградом. Уже много наших солдат рассталось здесь со своей молодой жизнью и не увидит больше родины. Никакие бомбы не помогают, русский как танк, его не прошибешь"⁸.

31 декабря 1942 года один из солдат направил письмо своей семье в Берлин:

"Сейчас канун Нового года, а когда я думаю о доме, у меня сердце разрывается. Здесь все плохо и безнадежно. Уже четыре дня я не ел хлеба и живу только на супе в обед, а утром и вечером глоток кофе... Всюду голод, холод, вши и грязь. Днем и ночью нас бомбят советские летчики, почти не прекращается артиллерийский огонь. Если в ближайшее время не произойдет чудо, я погибну, мне очень плохо... Иногда я молюсь, иногда думаю о своей судьбе. Все представляется мне бессмысленным и бесцельным. Когда и как придет избавление? И что это будут - смерть от бомбы или от снаряда? Или же болезнь? Такие вопросы занимают нас постоянно... Как может все это вынести человек? Или все эти страдания - наказание Божье? Мои дорогие, я не должен был вам этого писать, но мое терпение кончилось, я растерял и юмор, и мужество, я разучился смеяться. Мы здесь все такие - клубок дрожащих нервов, все живут как в лихорадке. Если из-за этого письма я предстану перед трибуналом и меня расстреляют, то для моего измученного тела это будет избавлением от страданий"⁹.

В январских письмах 1943 года - вопль о помощи:

"Часто задаешь себе вопрос: к чему все эти страдания, не сошло ли человечество с ума? Но размышлять об этом не следует, иначе в голову приходят странные мысли, которые не должны были бы появляться у немца"; "Все это не поддается описанию, и никто не знает, сколько это продлится... Надежды на освобождение тают с каждым днем... Я никогда не думал, что придется пережить такое, и мое убеждение - война не должна повториться"; "Хватит, мы с тобой не заслужили такой участи... Если мы выберемся из этой преисподней, мы начнем жизнь сначала. Хоть раз напишу тебе правду, теперь ты знаешь, что здесь происходит. Пришло время, чтобы фюрер освободил нас. Да, Кати, война ужасна, я все это знаю как солдат. До сих пор я не писал об этом, но теперь молчать уже нельзя"; "О таких вещах запрещено писать, и они могут уничтожить это письмо. Но я не открываю никаких секретов... Порви это письмо или не показывай его никому... Ты меня не узнаешь, и виновата в этом проклятая война. Покажется ли над горизонтом заря надежды? Покинем ли мы когда-нибудь Россию?"; "У всех у нас только одно желание: покой и мир... И наесться досыта"¹⁰.

Главным становится мотив предчувствия смерти: "Мы никогда уже не покинем Россию"; "каждый из нас здесь и погибнет"; "если из-за этого письма меня притянут к военному трибуналу и расстреляют, это будет для меня благом"¹¹.

В письмах нет признаков прямой оппозиции режиму, они, по оценке Урсулы Хейенкамп (Берлин), "не свидетельствуют ни о чувстве вины, ни о начальной фазе самообвинения"¹². И все же "битва под Сталинградом, - считает Герд Юбершер, - стала символом не только сокрушительного поражения Германии на Восточном фронте, но и слепого послушания Гитлеру"¹³. В письмах почти нет нацистских пропагандистских штампов. Куда подевались высокомерие и презрение к противнику? Мечтания о будущем без войны совсем не означали ориентации на будущее вне национал-социализма, но, может быть, именно на этом пути формировались первичные предпосылки именно такого грядущего.

Нараставшая у солдат день ото дня депрессия была предвестником серьезных перемен социально-психологического характера, что подтверждается опубликованными Ветте отчетами отдела военной цензуры, проверявшего корреспонденцию из сталинградского котла. От внимания цензоров не ускользнуло то, что значительная часть вскрытой корреспонденции оказалась "фактически прощальными письмами"¹⁴.

Содержание писем может служить одним из индикаторов медленно, подспудно развивавшихся сдвигов в сознании и подсознании немецкого общества. "Мы не часто спрашивали в Сталинграде о смысле событий", - свидетельствует Вильгельм Раймунд Байер, - мы не часто думали об этом. Все это пришло позднее". Но, убежден он, пребывание в котле "сформировало нас и наше мировоззрение", "определило нашу жизнь, перевернуло ее". Тот, кто был там, "стал другим человеком". Для простых солдат, продолжает Байер, для "фронтового быдла", Сталинград "означал требование мира", требование "безусловного отказа от войны, от агрессии, от захвата чужих земель... Это была наша цель, даже тогда, когда мысль о ней скрывалась от самих себя. Но мысль возникала вновь и вновь"¹⁵.

Неизбежно возникавшее в замкнутом пространстве окружения предчувствие будущей агонии Третьего рейха разделялось определенной частью населения Германии. В предназначенном только для нацистской элиты закрытом обзоре СД (февраль 1943 год) говорилось: "Имеет место убеждение, что Сталинград означает перелом в войне... Неустойчивые соотечественники склонны видеть в падении Сталинграда начало конца"¹⁶.

Память о Сталинграде многосложно сплелась с проблемами общественной жизни современной Германии. Значительный резонанс вызвали труды последних лет, авторы которых, несмотря на различие отдельных подходов, едины в оценке войны против Советского Союза как преступной и противоправной. Цель этих работ, по словам Льва Копелева, написавшего предисловие к одной из них, заключается в следующем: "извлечь уроки из событий прошлого для того, чтобы обеспечить мирный завтрашний день"¹⁷.

Немецкие ученые сделали первые шаги к постижению "действий и страданий советских солдат и гражданского населения"¹⁸. Признать свою вину нелегко. Поэтому, указывает Иринг Фeчeр, многие немцы стремились и стремятся "оправдать себя тем, что они воевали против тоталитарного Советского Союза". Ученый напоминает: "Тот, кто выдвигает подобные аргументы, забывает, что без борьбы Красной Армии не был бы сокрушен вермахт... Русские солдаты сражались во имя защиты своей родины от разбойничьего нападения, а не во имя сохранения тоталитарного режима"¹⁹.

Вопреки усилиям Геббельса и его подручных результатом сталинградской катастрофы оказались серьезные сдвиги в сознании и подсознании немецкого общества. Существо этих сдвигов известный историк Мартин Брошат (Мюнхен) определил следующим образом: "внутренний отход широких кругов немецкого общества от идеологии национал-социализма"²⁰. Военная катастрофа в далекой России привела к "кризису сознания", росту "принципиального недоверия по отношению к нацистской партии"²¹. Однако большинство населения, считает Вольфрам Ветте, продолжало "активно поддерживать диктаторский и милитаристский режим или же терпело его существование"²². Но все же: уцелевшие офицеры и солдаты 6-й армии стали ядром антифашистских групп в советском плену. Генерал-майор Отто Корфес констатировал позднее: "Движение "Свободная Германия" возникло из кошмаров Сталинграда"²³.

Характерно, что выводы современных немецких ученых во многом совпадают с суждениями выдающегося российского писателя Василия Гроссмана. Автор "Жизни и судьбы" писал: "В мучениях голода, в ночных страхах, в ощущении надвигающейся беды медленно и постепенно началось высвобождение свободы в человеке, то есть очеловечивание людей, победа жизни над нежизнью... Кто из гибнущих и обреченных мог понять, что это были первые часы очеловечивания жизни многих десятков миллионов немцев после десятилетия тотальной бесчеловечности!"²⁴

Знаменитый французский ученый Марк Блок указывал в широко известном труде "Апология истории, или Ремесло историка" (основная часть книги была, кстати, написана во французском подполье в период Сталинградской битвы): если историк исследует периоды, когда различные течения исторической жизни "сходятся мощным узлом в сознании людей", то анализ "непреднамеренных свидетельств" (именно такими свидетельствами и являются немецкие солдатские письма), позволяет "проникнуть глубже лежащих на поверхности фактов", добыть из документов "сведения, которые они не собирались давать" и узнать о прошлом "значительно больше, чем ему угодно было им открыть"²⁵. Вместо безликой формулы "солдаты и офицеры 6-й немецкой армии" перед нами - живые люди, одновременно и палачи, и жертвы, их реальные беды, их реальная смерть.

Существует ли, спрашивают выдающиеся исследователи истории Сталинградского сражения Герд Юбершер и Вольфрам Ветте, база для совместного с российскими авторами изучения событий 1941-1945 годов, если "для каждого из бойцов Красной армии они были частью справедливой, оборонительной войны, а для немцев - вопреки пропагандистскому туману - эпизодами захватнической, преступной войны" и если "за прошедшие пятьдесят лет ничего не изменилось?"²⁶

Такая основа, по моему твердому убеждению, существует: это восприятие войны как трагедии обоих народов, это стремление восстановить правду о войне, какой бы горькой она ни была.

• _{1. Бёлль Г. Способность скорбеть//Новое время. 1988. No 24.C. 37.}
• _{2. Materialien zur Ausstellung "Stalingrad - Briefe aus dem Kessel". Berlin. 1991.}
• _{3. Stalingrad - eine deutsche Legende. Reinbek. 1992.}
• _{4. Ich will raus aus diesem Wahnsinn. Deutsche Briefe von der Ostfront 1941-1945. Wuppertal. 1991.}
• _{5. Ibid. S. 8-9.}
• _{6. Stalingrad. Mythos und Wirklichkeit einer Schlacht. Berlin. 1992.}
• _{7. Разгром немцев под Сталинградом. Признания врага. M. 1944.}
• _{8. Там же. С. 12, 15, 21, 25.}
• _{9. Stalingrad - eine deutsche Legende. S. 70-71.}
• _{10. Разгром немцев под Сталинградом. Признания врага. C. 59; Ich will raus aus diesem Wahnsinn. S. 208-209, 220, 223, 228.}
• _{11. Stalingrad. Mythos und Wirklichkeit einer Schlacht. S. 155-159.}
• _{12. Materialien zur Ausstellung "Stalingrad - Briefe aus dem Kessel". S. 11.}
• _{13. Stalingrad. Mythos und Wirklichkeit einer Schlacht. S. 42.}
• _{14. Ibid. S. 92-101.}
• _{15. Beyer W. R. Stalingrad. Unten, wo das Leben konkret war. Frankfurta. M. 1987. S. 10, 12-13, 23, 40, 59.}
• _{16. Stalingrad. Mythos und Wirklichkeit einer Schlacht. S. 64.}
• _{17. Beyer W. R. Op. cit. S. 9.}
• _{18. Ludtke A. Einleitung//SOWI. 1993. H. 1. S. 2.}
• _{19. Fetscher I. Utopien, Illusionen, Hoffnungen. Stuttgart. 1990. S. 239-240.}
• _{20. Von Stalingrad zur Wahrungsreform. München. 1988. S. XXV.}
• _{21. Szodrzynski J. Nach Stalingrad//SOWI. 1993. H. 1. S. 23-29.}
• _{22. Stalingrad. Mythos und Wirklichkeit einer Schlacht. S. 45.}
• _{23. Ibid. S. 40.}
• _{24. Гроссман В. Жизнь и судьба. M. 1989. C. 550, 551.}
• _{25. Блок М. Апология истории, или Ремесло историка. М. 1973. C. 12, 37, 51, 85.}
• _{26. Stalingrad. Mythos und Wirklichkeit einer Schlacht. S. 14.}

Материал опубликован в журнале "Родина" №10 2002 года