"Постыдная статья сидит занозой..."

"Корочки"

Маленький эпизод, который сегодня может показаться поступком жадного мещанина. Поехал туда в итальянских ботиночках, типичном дефиците 1980-х. И так жалко было мне их, за две с половиной недели исхоженных, столько вытерпевших, повидавших и ухайдоканных, что не мог я расстаться с этой миланской парочкой. Вернулся в Москву. Жена, заботливо купившая дозиметр, измерила фон: "итальянцы" были явно не в порядке. Стрелочка прыгала и прыгала. Отвез зарубежные "корочки" на дачу, где по семейному приговору они были преданы земле. Но друг-дозиметр услужливо подсказывал: лежат себе в ямке, а все равно фонят. Выкопал, сжег, пепел развеял по крохам в густой тогда подмосковной чащобе.

Вот это и есть настоящий Чернобыль.

Что сегодня раздражает, даже бесит. Многие умные головы до сих пор не поняли, что тогда произошло. Ну, громыхнуло на четвертом блоке атомной электростанции. Да, погибли два сотрудника АЭС, потом еще пожарные, героически бившиеся с огнем, пытавшиеся потушить пожар. Потом помучились, проявили массовый героизм и непослушный атом укротили. И сейчас я в ужасе читаю, что небольшой, отдельно взятый атомный взрыв вполне возможен. Надо только заранее предупредить добрых людей уйти из зоны.

Но как уйти от радиации? Как спрогнозировать, в какую сторону дуванет не подчиняющийся никаким идеологическим постулатам ветер? И не догонит ли он добрых людей (черт с ними, с недобрыми), о взрыве заботливо оповещенных.

От атомной катастрофы нигде в мире спасения нет. Она глобальна, не пощадит ни ваших, ни наших. Промелькнуло 40 лет, а люди никак не оправятся от тогдашней беды.

А теперь мое сугубо личное мнение, которое самовольно выскажу.

Где тонко

Уверен, именно Чернобыль был среди тех, кто убил Советский Союз. Его выстрел был нацелен в самое сердце. Он показал изношенность всей системы, в которой мы жили и добросовестно, а в тяжелые времена и героически, 69 лет. Не знаю, что пришло в негодность раньше - экономика или идеология. Бежали к трясине наперегонки, рука об руку, нога об ногу.

Должно было где-то громыхнуть, лопнуть, порваться. Прорвалось на Чернобыльской АЭС, где решили, что наш атом будет подчиняться нашим же постулатам.

Это не моя выдумка. Все из рассказов честных и самоотверженных людей, с которыми общался в первые дни всемирной катастрофы. Решили поэкспериментировать с оборудованием, продемонстрировать, как и было принято, к любимым праздникам, что нам все под силу. Можем укротить даже атом. Случилось к майским, а могло бы и к ноябрьским. Но все равно должно было случиться. А если бы не произошло, то обязательно доложили бы в обком-крайком, а то и в ЦК, что все сделано, как и планировалось, успешно.

Позже начали говорить о человеческой ошибке. Наверно, что-то, как утверждали ученые, и было. Но к ошибке подталкивали. Тут было грех не ошибиться. Никакой вины реактора РБМК -1000 нет. Но выдержать надругательства над правилами эксплуатации не по силам никакому самому совершенному реактору.

Первомай

Числа 2-го или 3-го мая нас, восьмерых московских журналистов, повезли на встречу с секретарем киевского обкома Ревенко. Почему обкома, а не в ЦК? Григорий Ревенко, из плеяды новых назначенцев Горбачева, ставший вскоре его советником, говорил грамотно, вел себя достойно, но за полчаса общения так и не сказал ни слова правды. Молчание в тот момент было хуже лжи.

Стало понятно, почему притащили в обком. Катастрофе на первых порах пытались придать областной масштаб. Спустить до уровня местного, малозначащего. Первый секретарь ЦК Компартии Украины Владимир Щербицкий в те дни на публике не появлялся. В том и суть: надеялись, что как-то само собой уляжется, утихомирится.

А молодой генсек Михаил Горбачев проявил трогательную заботу о психологическом состоянии населения. Во избежание паники, которая давно началась, приказал провести первомайские демонстрации и в Киеве, и в Минске. И провели под палящим солнцем, когда удар радиации был особо чувствителен для здоровья.

Не могли не знать сильные мира того, по их вине и ушедшего, что действительно происходит. Ведь знал же об этом замдиректора абсолютно пустой гостиницы ЦК, лично накрывавший для нас завтрак в ресторане. На вопрос, а где девчонки-официантки, честно ответил: "Отпустил кого аборт делать, кого детей подальше отсюда отправить".

Зона

Где-то на третий день после приезда нас запустили в зону. Что-что, а директивы ЦК КПСС работали. Сначала на КПП обругали матом, куда прете, а потом нашли бумагу с решением Политбюро, что для восьмерых журналистов пофамильно проход открыт.

Мы входили в 30-километровую зону, а из нее наступала толпа людей, спасавшихся от беды. Кто с чемоданами, кто гоня впереди себя коров и прочую скотину. А кто и в синих тоненьких тренировочных штанах и тапочках на босу ногу. У каждого по-разному. Только у матерей, крепко прижимавших своих детей, все было одинаково. Дети - бледные, матери - в горе, а уж о судьбе и здоровье полная неизвестность.

И все же эвакуация была организованной, выведенным из зоны старались помочь. Наплевав, редчайший случай, на все запреты и обязательную бюрократию, выдавали пусть крохотные, но суммы даже тем, кто в переполохе и спешке забыл дома документы. Расселяли, кормили, утешали. Простые люди таких же простых в горе не оставили.

В первые дни о существовании элементарных средств защиты мы, как и большинство остальных, не догадывались. Въезжали в зону в своей повседневной одежде. Никаких халатов, шапочек, масок, не говоря уже о неведомых персональных дозиметрах. Но где-то на второй неделе все это появилось. Нас начали измерять при выезде.

Одно из неприятнейших чернобыльских ощущений: тебя не выпускают, вежливо (именно так) попросив помыть обувь в специальном растворе. Моешь, опять замер, и вот где нарастает тревога. Дозиметристы успокаивают: "Да шо вы нервничаете. Да ей-ей, ничего страшного. Мы-то знаем, мы-то не из Чернобыля, а из самой Припяти, где все и было. Просто наступили на грязное. Еще разок хорошенько протрите, и все нормально. Вон на брюках же ничего, не жужжит".

На чернобыльском жаргоне "наступить на грязное" значит в какой-то момент попасть в затронутое радиацией место и схватить свою дозу. Какую? Это уж как Бог поможет или совсем не поможет. Мне Он, как мог, помогал. Но так было не со всеми.

Щербина

Много пишется о героизме ликвидаторов. И это чистая правда. Нас за все годы ликвидации последствий катастрофы набралось 600 тысяч. Посылали отовсюду. Вот где был настоящий советский интернационал. Тут забывали о национальностях и постах высоких и низких. Перед радиацией все были равны.

Работали по-зверски. Рабочие, техники, инженеры, военные - все рисковали, и не скажешь, кто больше, кто меньше. Вот пристроились в какой-то каптерке не так и далеко от четвертого блока. Рядом разговор громкий, резкий, но никак не хамский. Человек в ковбойке уговаривает парня в рабочей робе: "Ну ты чего. Поднимешься на крышу, сбросишь гадость, и обратно. Там метростроевцы пешком ходят". Рабочий хмурится: "Пусть метростроевцы и ходят". "Ковбойка" идет на компромисс: "Хорошо, тогда за 30, ну 50 секунд сбрасываешь, и я отпускаю тебя отсюда в отпуск на два месяца. И еще получишь премию. Ну, хочешь, я с тобой пойду". Вроде уговорил: "Ладно, а вы правда пойдете?"

Уж не знаю, пошли ли на крышу вместе. Спрашиваю рядом примостившихся, по виду инженеров: "А в ковбойке, кто?" Смотрят недоуменно: "Щербина Борис Евдокимович. Заместитель председателя Совета министров. Он здесь с первого дня".

Долг

У каждого героизм был свой в меру отпущенного. Но ненавижу, когда его гипертрафируют, раздувают. Опять превращают в обыденность, чуть не с детства воспитанную привычку. На редкой посвященной катастрофе телепередаче вздрогнул от слов известного писателя, заглянувшего в Чернобыль: "Наши люди работали там дерзко, с веселым огоньком". Дерзко - многие. С веселым огоньком никто. Какое тут могло быть веселье. И какой огонек.

Ни в коем случае не считаю себя героем. И близко не было. Но свой долг журналиста-ликвидатора в меру возможностей выполнил. Был из Москвы звонок коллеги с искренним дружеским советом. Уговори вертолетчиков, засыпавших незатухающий реактор глиной и песком, взять на борт. Повиси вниз головой. Напишешь, и будет сенсация. Попросил помочь в этом деле нашего негласного старосту, известного журналиста Владимира Степановича Губарева. Тот не то что уговорил, а запретил. Так что пишу эту статью и благодаря совету старшего друга.

Соврал лишь однажды по дремучему незнанью. Когда 1 или 2 мая 1986 года вызвали нас в цекашный кабинет тов. Яковлева Александра Николаевича для партийного напутствия, я, осмелев, спросил, что же в Чернобыле самое страшное. И нахмуривший густые брови отец перестройки похвалил за острый вопрос: "Самое страшное - это мародеры. Тащат из домов людьми оставленное".

И тут же рассказ о нестрашном. Не надо этой радиации бояться. Наши солдаты играют в футбол прямо на границе 30-километровой зоны, а колхозники трудятся на полях. И здесь Яковлев не соврал. В первый же день после встречи с секретарем обкома Ревенко нас привезли на границу зоны. Солдатики в фиолетовых майках и с засученными галифе гоняли мяч. Поблизости пыхтели бесстрашные тракторы. Полная идиллия, о которой я тотчас и поведал с пометкой "срочно в номер!".

Эта постыдная статья так и сидит занозой 40 лет...

Когда из редакции попросили прислать победный репортаж с традиционной и популярной тогда международной Велогонки мира, я отказался. Снова позвонили, и я объяснил моментально все понявшему главному редактору Геннадию Николаевичу Селезневу, что будет нечестно. На гонку пошел. На крутом подъеме приподнявшиеся в седле велосипедисты в жуткую жару жали на педали. Зрелище тяжелое, губительное для спортсменов и зрителей, как ни странно, немалочисленных. Сродни прошедшей неподалеку первомайской демонстрации.

Рыбалка

Один абсолютно никак не связанный с героизмом эпизод навсегда врезался в память. Ночевали в зоне в пионерском лагере с подходящим названием "Солнечный". Спалось в те дни плохо. Часов в шесть вышел из общежития погулять. Рядом пруд с одиноким рыбаком, каждую минуту забрасывающим удочку и вытягивающим толстых жирных карасей. Подсек, вытащил, выбросил. Снова забросил удочку. Спросил у пожилого рыбака, что и почему. "Не спится. Перед сменой хоть как-то отвлечься. Выбрасываю - вся рыба грязная".

Для меня это апофеоз Чернобыля. Его суть и трагедия. Локальный взрыв на четвертом энергоблоке отравил, опоганил землю и воду. От этого уже никогда не отмыться, не оправиться.

"Утки"

А мир сочинял о взрыве на АЭС ложь. Скорее жутчайшую клевету. И наши статьи были ответом на вселенские атаки. Все западники писали под копирку, что их, собственных и специальных корреспондентов, в Чернобыль не пускают. После 10 или 11 мая, когда ожидаемого "будет еще хуже", удалось благодаря мужеству ликвидаторов избежать, подкатил к нашей гостинице нарядный автобус Интуриста. Толпе зарубежных гостей устроили пресс-конференцию, на которой побывали и мы. Потом всех пригласили ранним утречком присоединиться к советским коллегам и отправиться в зону. Тогда с защитой было уже все в порядке, въезды-выезды четко отработаны.

Меня, как большого знатока иностранных языков, попросили помочь гостям. Выделили и уточку-минибас. Утром к машине явилась красивая блондинка-шведка. Мы долго прождали остальных и не дождавшись уехали. Шведка вела себя достойно. Надеюсь, таким же был и ее репортаж.

Получилось так, что через неделю после Чернобыля я отправился руководителем делегации на Кубок Европы в Гаагу со сборной СССР по синхронному плаванию. Вот где я узнал о Чернобыле много для себя нового. Почти все, в зоне побывавшие, погибли. А выжившие помещены в специальные закрытые заведения, ибо сами смертники, они еще и излучают убийственный, губительный фон. Ни единого иностранца, кроме руководителей МАГАТЭ, к зоне не подпускают. Чтобы выжить, русские, там работающие, пьют водку, защищающую от радиации.

Ну что сказать. Их машина работала получше нашей, заведенной с недельным опозданием после взрыва.

Память

Это было сорок лет назад. Все идет заведенным жизнью чередом. Не знаю, сколько нас из 600 тысяч ликвидаторов осталось. Раньше собирали, приглашали на вечера. Был я, например, в зале Чайковского на концерте ансамбля Игоря Моисеева. Никого из знакомых не увидел, но было приятно. Потом встречи как-то прекратились. Разве что звали нас в посольство Беларуси. А депутат Госдумы к 26 апреля годами присылал на мой адрес трогательные письма. И хотя был он не из моей партии, голосовал я за него регулярно. Потом односторонняя переписка прекратилась.

К счастью, моя чернобыльская пенсия, начавшаяся в 1990-х с 586 рублей, постоянно растет, двухнедельный дополнительный отпуск оплачивается.

Значит, о нас еще помнят. Чего же не достает? Тепла. Внимания. Не чересчур ли много хочу, рядовой из поредевшей чернобыльской армии ликвидаторов?

P.S. Если уж пишу о Чернобыле к новой и новой памятной дате, то всегда просят фотографию к статье. Любую, пусть и невысокого качества. Их нет у меня. Было не до фотографий. Осталась только тяжелая память.