Подвиг под дулами автоматов

История Чернобыля для нас, владивостокских советских школьников, была далекая и нестрашная. Тогда много о трагедии не рассказывали. Зато она была окутана ореолом священного, абсолютного героизма, который, оказывается, можно проявлять и в мирное время, когда по тебе не стреляет пулемет из ДОТа и гестаповцы не суют под ногти иголки.

"Все скупают йод, разбавляют его водой, пьют, обжигают себе горло. Тотальное вранье! - рассказывал мне Андрей Иллеш, репортер "Известий", который первым из журналистов оказался на месте ЧП. - Это только в Припяти эвакуация проводилась организованно. А что творилось по деревням?! С воем гонят людей с их насиженных мест. Ощущение хренового фильма про войну - гонят скот, обязательно девушка плачет, ребенка на телеге везут. И так до 8-9 мая - всеобщий бардак и непонимание".

Новые знания не поколебали детских ощущений. Они сохранились в лицах и воспоминаниях чернобыльцев. Одно последнее письмо Владимира Правика жене и маленькой дочке чего стоит. Ни один сценарист такого не напишет. Потому в моем сознании чернобыльская трагедия - это с одной стороны история обычного, повседневного героизма, а с другой - настоящей любви до смерти.

Наверное, глупо было ждать этих ощущений от американского фильма, в котором, как многие подчеркивали, все снято с уважением к эпохе и деталям.

Про детали... Я не помню в Припяти ни одной застекленной лоджии. Да и о стеклопакетах в 1986 году люди даже примерного представления не имели. Ну а "клюквенные" сцены с министром угля, приехавшим к тульским шахтерам с двумя автоматчиками не хочется даже комментировать.

Намеренно исковеркан в фильме и самый пронзительный документ трагедии - монолог вдовы пожарного Людмилы Игнатенко. Девушка в сериале смотрит в окно палаты, напротив - глухая серая стена. Она описывает облученному мужу вид - Красную площадь, Кремль, Спасскую башню... "Я обещал, что покажу тебе Москву", - говорит он. Девушка закусывает губу - ей больно от того, что мужа спрятали подальше от посторонних глаз.

А так было в реальности:

"Я открыла окно. Восьмой этаж, весь город перед нами! Букет огня взметнулся в небо.

- Вот это да!

- Я обещал тебе, что покажу Москву. Я обещал, что по праздникам буду всю жизнь дарить цветы...

Оглянулась - достает из-под подушки три гвоздики. Дал медсестре деньги, и она купила".

В мелких искаженных деталях, в сгущении красок, где это совершенно необязательно, в искусственной, не к месту патетике теряется что-то важное и глубокое. И бог с ними, с неточностями и ляпами. Просто по духу это не фильм о героизме русских людей, спасших мир от катастрофы. И не история безумной любви, плодом которой уже после смерти Василия Игнатенко станет мертворожденная девочка, в утробе принявшая на себя все облучение. Спасавшая маму, пока та тщетно пыталась спасти папу.

Это сериал о том, как карьеристы из Политбюро спасают свои шкуры ценой жизней униженных и порабощенных людей, воспрянувших от осознания важности своей миссии. ("Сколько погибнет? Десятки тысяч? У победы всегда есть своя цена", - цинично заявляет членам комиссии по ликвидации карикатурный Михал Сергеич.) О бездушных чекистах, сажающих "на подвал" от начала до конца вымышленного персонажа - ученую, которая хочет рассказать всем правду о радиации. О том, что узникам "тюрьмы народов" приходилось бороться одновременно и с последствиями аварии, и с "кровавым режимом"...

Безупречный с пропагандистской точки зрения фильм. Но без человеческого нерва, от которого защемило бы сердце. "Они умирают, но их никто по-настоящему не расспросил. О том, что мы пережили. Что видели. О смерти люди не хотят слушать. О страшном. Но я вам рассказывала о любви. Как я любила", - заканчивает свой монолог не киношная Людмила Игнатенко. И в этих строчках нежности, боли, отваги, самопожертвования и Истории больше, чем в нескольких сериях американских киномонстров.