Двести лет назад победоносное продвижение русской армии на запад, сопровождавшееся ростом сил Шестой антифранцузской коалиции, завершилось вступлением её войск в Париж. 30 марта 1814 года предавший Наполеона маршал Мармон, со времён Тулона ближайший соратник Бонапарта, сдал французскую столицу союзникам. Отречение императора от престола, его попытка самоубийства и ссылка на остров Эльба - все эти эпохальные события марта-апреля 1814-го стали развёрнутым послесловием к историческому финалу империи Бонапарта.
Правда, ровно через год, в марте 1815 года, его на руках внесут в Париж, успевший за это время оценить по достоинству "ничему не научившихся и ничего не забывших" Бурбонов. Вскоре, однако, проигранная битва при Ватерлоо и статус пленника англичан на острове св. Елены поставят окончательную точку в истории честолюбивого корсиканца.
Далее начнётся его насыщенное культурными смыслами инобытие за пределами личной биографии - в сочинениях историков и литераторов, в произведениях художников, архитекторов, скульпторов и композиторов… И продолжится жизнь в европейской и отечественной карикатуре, которую, пожалуй, именно этот образ врага сделал самостоятельным жанром изобразительного искусства и профессиональным инструментом политической пропаганды.
Метафизика и метафорика этого образа в русской сатире1 с самого начала была определённо двойственной, создавая мощное поле напряжения между "аверсом" и "реверсом" прототипа - величественным ликом Бонапарта как символа карьерного взлёта, военного успеха и имперской славы, с одной стороны, и жалкой личиной зазнавшегося авантюриста, нелепого коротышки-выскочки - с другой. Историко-психологическим контекстом этих полярностей выступали столь же двойственные состояния общественного сознания. Это и возвышенный, героический пафос народной войны2 с наполеоновским нашествием, и целительная сила стихии смеха, точнее - осмеяния поверженного врага (вспомним пушкинское: "осмеян прозвищем героя…"), сила, врачевавшая национальную травму, нанесённую исторической памяти россиян вторжением Бонапарта и вступлением его в Москву3.
Неудивительно, что "игра на понижение" в равной степени была свойственна истокам и британской (Дж. Гилрей, Т. Роулендсон), и русской (И. Иванов, И. Теребенев) карикатурной традиции изображения Наполеона. Именно этому усложнившемуся со временем приёму суждено будет стать самой устойчивой стратегией интерпретации его образа в русской и советской сатире. Ирония истории: именно тот, кто, по выражению того же Пушкина, "русскому народу высокий жребий предсказал", так скоро оказался в обыденном сознании россиян объектом весёлого, балаганного глумления. Занятно и то, что сам Бонапарт по дороге из Москвы в Париж не без философской самоиронии прокомментировал этот момент перемены в своей судьбе крылатой фразой: "От великого до смешного один шаг…".
Со временем социокультурную "приватизацию" образа Наполеона, всё более превращавшегося в работах отечественных сатириков-карикатуристов в мощную, мобилизующую метафору неизбежности воздаяния агрессору за нападение на Россию (будь то царскую или советскую), закономерно подкрепили события двух мировых войн. При этом реальность военно-политического союза с Францией в этих глобальных конфликтах избавила сатирическую риторику визуализации образа от узнаваемых черт "французскости", добавив универсальных критических характеристик в изображении "врага с Запада". Едкий сарказм по поводу ничтожности личных качеств противника, предельная шаржированность его облика и поведения становились непременными сатирическими приёмами отечественных карикатуристов, работавших в этой тематике.
Так, германский император Вильгельм II на сатирическом рисунке "Тоже Наполеон" с открытки времён Первой мировой войны лишь позой, шляпой и изрядно потрёпанным видом намекает на злополучную судьбу Бонапарта, опрометчиво вторгшегося в Россию.
На карикатуре Кукрыниксов "Наполеон потерпел поражение, то же будет и с зазнавшимся Гитлером!", появившейся в самом начале Великой Отечественной, образ Наполеона и вовсе становится нематериальным - всего лишь тенью, отбрасываемой крысоподобной фигуркой по-наполеоновски "зазнавшегося Гитлера".
А на военном плакате художника-карикатуриста Николая Долгорукова "Так было… Так будет!" маленькая, жалкая в своей суетливости фигурка Наполеона убегает на своих тонких ножках, теряя сапоги и клочья одежды, чтобы не оказаться на крестьянских вилах. Тогда как на первом плане того же рисунка менее расторопный Гитлер уже корчится в агонии, пронзённый советским штыком…
Но и в мирное время советские художники не спешили расстаться с наполеоновской темой. Её культурная притягательность и символьная "нагруженность" самыми разными метафорами человеческих и общественных пороков (или просто слабостей) делали сатирически выгодным обращение к образу Бонапарта. 1960-е-1970-е годы отмечены некоторой внешней деидеологизацией наполеоновского дискурса в рисунке. Но с непременным сохранением наставительно-поучительной тональности.
На карикатуре Сергея Власовского честолюбивый император, с юности любивший играть в шахматы, но ненавидевший проигрывать, ударом кулака по игровой доске решает партию - силой, а не умением…
Виктор Чижиков остроумно высмеял зазнайство и невежество юного ученика-"наполеончика". Намекая на небезопасные последствия невыученных уроков истории и географии, художник вкладывает в уста учителя многозначительную реплику: "Ах, Бонапарт, Бонапарт, ни Ватерлоо, ни остров святой Елены не можете найти…".
На рисунке карикатуриста Сергея Тюнина угрюмый малыш сидит на "поле боя" в окружении поверженных игрушечных солдатиков. Лишь на первый взгляд картина детской забавы выглядит безобидно: понятно, какие ассоциации "игры в солдатиков" рождали в умах читателей, живших в эпоху борьбы за разоружение и снижение международной напряжённости…
Карикатуристы постсоветского времени также не потеряли интереса к образу Наполеона, но в полном соответствии со стихией постмодерна перевели его в плоскость весёлого ёрничества. Впрочем, это уже совсем другая история.
- 1. См.: Голиков А. Г., Рыбачёнок И. С. Смех - дело серьёзное. Россия и мир на рубеже XIX-XX веков в политической карикатуре. М. 2010. С. 10.
- 2. Исследователь В. С. Парсамов отмечает в связи с этим масштаб сформировавшейся интерпретационной традиции противостояния Наполеону в России: "Здесь миф о народной войне приобретает имперский оттенок. Под народом в данном случае понимаются народы, населяющие Российскую империю от Прибалтики до Сибири включительно, которые составляют не просто единое тело, но и единое цивилизованное пространство, испытывающее на себе варварское нашествие во главе с Наполеоном-Аттилой. Примирение с Наполеоном невозможно, как невозможно примирение варварства и цивилизации. Поэтому либо нашествие варваров будет отражено, либо под обломками империи погибнет цивилизация". (Парсамов В. С. Конструирование идеи народной войны в 1812 году//Новое литературное обозрение. 2012. № 6 (http://www.nlobooks.ru/node/2894#_ftn131).
- 3. По поводу проблематики структур и областей исторической памяти о 1812 годе "как неотъемлемой части национального и гражданского самосознания русских людей" подробнее см.: Вандалковская М. Г., Сидорова Л. А., Соколова А. Д. Историческая память русского народа об Отечественной войне 1812 года. Тула. 2012.
Подпишитесь на нас в Dzen
Новости о прошлом и репортажи о настоящем