Джордж Оруэлл: рядовой свободы

Джордж Оруэлл, признанный ныне классик английской литературы, сказал это про всё - и за всё. Про нас, про мир за окном, про "маленького человека" и глобальную политику, про любовь двоих, про вечные искусство и литературу и - про персональную войну его - битву за свободу.

Ныне о нем написано много больше 20 его собственных томов. Дня не проходит, чтобы мы не использовали его слова, мысли, буквально тавровые термины "Большой Брат", "холодная война", "полиция мысли", "новояз", не ссылались бы на его фантастические пророчества. Но пророк этот и сегодня не вмещается ни в одну из одежд даже признанных предсказателей ХХ века. Ни в белую хламиду Махатмы Ганди, ни в цивильный костюм Жан-Поля Сартра, ни в полувоенный френч Солженицына, ни даже в цветастые жилетки соотечественника - суперфантаста Герберта Уэллса.

Он - особый человек, он, как на полном серьезе пишут признанные аналитики Запада, не просто "мудрец ХХ века" и "Джордж Провидец", он давно именуется ими "Святым Джорджем".

Святым он стал после Испании, когда единственный честно рассказал миру всю подноготную этой войны, после боев с фашизмом, где должен был погибнуть, но где, по его признанию, напротив, родился заново в 33 года - возрасте Христа.

*Автор - Вячеслав Недошивин, ведущий рубрики "Литературный салон" журнала "Родина" - автор первой на русском языке биографии выдающегося писателя "Джордж Оруэлл. Неприступная душа" (2018), удостоенной премии "Венец" Союза писателей Москвы.

Рассветный выстрел

Пуля, прилетевшая из-за бруствера в пять утра, угодила ему в шею. Он понял, жизнь кончена. Он никогда не слышал, чтобы человек или зверь выжили бы, получив пулю в шею.

Это случилось 20 мая 1937 года под Уэской, после шести месяцев его личной войны против Франко. Он был уже лейтенантом, у него было почти тридцать бойцов. Днем они гнили в окопах, готовили еду на жиденьких кострах, мурлыкая под нос революционные песенки (каждый - на своем языке), а по ночам ходили в рейды и брали, если повезет, в плен фашистов. И вот та шальная пуля; он как раз инструктировал смену часовых.

"Мешки с песком, сложенные в бруствер, вдруг поплыли прочь", - вспомнит он. Часовой, с кем он только что говорил, нагнулся: "Эй! Да ты ранен!" и попросил нож, чтобы разрезать ворот. Оруэлл потянулся достать свой, но понял: правая рука парализована.

"Поднимите его! - кричали со всех сторон. - Да расстегните наконец куртку!" А он лежал и понимал: его подвело рассветное солнце, его голова над бруствером в свете первых лучей оказалась отличной мишенью. А еще он почти сразу вспомнил Эйлин, жену, и ее слова, что она даже хотела, чтобы его ранило. Ранило, а значит - не убило бы.

Крови почти не было. Она хлынула изо рта, когда Оруэлла попробовали приподнять. Тогда его и заколотило. "Ранение в горло", - шепотом сказал Гарри Вэбб, санитар. А начальник Оруэлла, капитан Левинский, на неописуемой смеси языков сокрушался: "При таком росте - и стоять в полный рост. Чудо, что не убили". И, конечно, чудо, что пуля не задела сонную артерию, прошла в миллиметре от нее. А ведь за одиннадцать дней до этого, 9 мая 1937 года, он уже написал своему издателю в Лондон: "Очень надеюсь выйти из всего этого живым, хотя бы для того, чтобы написать об этом книгу..." И вот - конец.

"Мне, - пишет, - стало обидно покидать этот мир, который, несмотря на все его недостатки, вполне меня устраивал. Я думал также о подстрелившем меня... Поскольку он фашист, я бы его убил... но если бы его... привели, я поздравил бы его с выстрелом..."

Что он не умер, стало понятно, когда его, уложив на носилки, бегом потащили в медпункт. Два километра по скользкой тропе, когда ветки кустов хлестали его по лицу, когда он и ругался от боли, и сдерживался как мог, ибо рот сразу наполнялся кровью. Первый же врач, сменив ему повязку и всадив морфия, отправил его в Сиетамо, в наспех сколоченные бараки, которые назывались "госпиталем", а день закончился долгой дорогой в Барбастро, в глубокий тыл.

"Адское путешествие". Не зря гуляла шутка, что если тебя ранило в конечности, то ты после этой тряски выживешь, но если в живот - пиши пропало. Раненых ведь даже не привязывали к носилкам. Кого-то в кузове швырнуло на пол, другой, вцепившись в борт, всю дорогу блевал, а Оруэлл, ухватившись левой рукой, в которой еще чувствовалась сила, в край носилок, лежал и вспоминал, как всё это началось. Как оказался в этой чужой ему стране, да и зачем? И почему потом он назовет эту войну "вторым рождением"? И отчего, наконец, скажет позже Артуру Кёстлеру, другу-писателю, странную, необъяснимую фразу, что в Испании в 1936-м "остановилась сама история".

Через восемь дней врач в тыловом госпитале, ухватив его язык куском шершавой марли, скажет ему: одна из связок парализована. "А когда вернется голос?" - беззвучно спросит он. "Голос? - переспросит тот и почти весело добавит: - Никогда не вернется..."

К счастью, врач ошибся: голос и в прямом, и в переносном смысле к нему вернется, и он в книге "Памяти Каталонии" расскажет об этой войне, как никто другой.

Масштаб его мира - порядочность!

Вообще-то его звали Эрик, а не Джордж. И не Оруэлл, а - Блэр. Родился в Индии, в семье английского служащего. В пять лет сочинил стихотворение про тигра; в нем зубы его были похожи на "стулья", и это он считал "неплохим сравнением". Был против всех, всегда третьим в споре двух. В 30 лет напишет в стихах: "Я в этом времени - чужой". Лучше бы сказал: "другой". Ведь он, дабы узнать жизнь бедняков, "шел под заборы и мосты", считал "годовой доход в несколько сот фунтов морально отвратительным", а "жизненную неудачу" - "единственной добродетелью".

Так было до Испании, в Париже, куда он приехал, твердо решив стать политическим писателем. Казалось бы, в чем проблема? Садись и пиши, а по вечерам - опрокидывай порции виски у каждой стойки, как Скотт Фицджеральд или молодой Хемингуэй. Но нет же, он идет в судомои, ибо ниже рабов во Франции просто не было.

"Я еле втиснулся между раковиной и газовыми плитами; жарища градусов 45 и потолок, не позволявший распрямиться". - "Англичанин, да? - крикнул ему шеф, показав кулак. - Давай трудись! Станешь отлынивать, рога сверну, понял?.." Посуда, уборка, чистка ножей и снова - горы тарелок, да кусок черного мыла, которое не мылится, 13 часов у раковин.

Ау, Париж - ты же праздник, не так ли?

А Оруэлл скоро вообще станет ставить на себе смертельные эксперименты: можно ли прожить на 30 шиллингов в месяц, выжить в ночлежках, и что испытывает в тюрьме в первую же ночь бродяга, "взятый" у теплого уличного люка. Нет, бегство "из мира респектабельности" ему, выпускнику элитарного Итона, мыслилось всерьез. Не протест против "жирных" - бунт сродни толстовскому.

"Отношение ко мне круто изменилось, - пишет Оруэлл, когда в одной ночлежке их повели на помывку. - Полсотни грязных, голых людей толклись в помещении с двумя ваннами и двумя склизкими полотенцами на роликах... Вонь от разутых ног мне не забыть вовеки... Когда очередь дошла до меня, на вопрос, нельзя ли ополоснуть липкую грязь со стенок ванны, мне рявкнули: "Заткни е... пасть и полезай!.."

Чокнутый - скажете?! Да нет, он любил, как и мы, английское пиво, камины, свечи, уютные кресла. Просто от рождения он был "ранен" идеями равенства и справедливости - этими первыми "беглянками из лагерей любых победителей". Недаром один из биографов его заявил: "масштабом цивилизации" для Оруэлла всегда была "простая порядочность".

- Ну и как вы подпишите свою книгу про эту "собачью жизнь"? - спросили его в издательстве. - Подумайте о родителях, ведь они узнают про эти "трущобы"?

- Я всегда, бродяжа, пользовался фамилией Бартон, - ответил он. - Но если вы считаете это имя неподходящим, то что вы скажете по поводу Кеннета Майлза, Льюиса Олвейза или, допустим, Джорджа Оруэлла?..

Так и родилось это всемирно известное имя. Но знаете ли вы, что "Джордж" - это как раз святой покровитель Англии? А "Оруэлл" - имя речушки на севере страны, знакомой ему по юности, речушки, где он мирно ловил когда-то рыбу?

Да, масштаб его мира - порядочность. Мог ли он, такой, избежать Испании?

Две войны... в одной

Он возник в Барселоне 26 декабря 1936 года. С перекинутыми через плечо сапогами и в парижской еще куртке широко шагнул в уютный холл отеля "Континенталь". Сапоги и покорили Дженни Ли, дочь британского шахтера и партийного лидера.

"Я, помню, сидела с друзьями, когда высокий худой человек подошел к нашему столу, - вспомнит она. - Он спросил, не могу ли я сказать, где тут регистрируются. Сказал, что он писатель... и вот приехал, чтобы водить машину или делать что потребуется, но желательно, чтобы это было там, где сражаются... Это и был Джордж Оруэлл и его запасные сапоги, прибывшие воевать в Испанию..."

Говорящая деталь эти сапоги. С десяток биографов Оруэлла просто не заметят этого факта. А напрасно. Из-за другой пары таких же, которые из-за огромных размеров своих Оруэлл закажет уже в Барселоне и приедет за ними с передовой, он и увидит ту "майскую катастрофу", перевернувшую его сознание и ставшую главной темой его будущей книги.

Испанская война с фашизмом и поныне считается единственной войной ради "смысла жизни" и - за "человеческое достоинство". Потом будут войны за родину, за свои и чужие богатства, территории, ресурсы. А тут в окопах, вечно пахнущих "калом и гниющей пищей", битва как раз за "смысл жизни" свела добровольцев со всего мира: интеллектуалов, художников, философов. В траншеях сидели плейбой Хемингуэй и чистюля-аристократ Экзюпери, будущий министр обороны СССР Малиновский и совсем уж гражданский Эренбург.

Странная была война. Когда в 1936-м грохнули первые выстрелы ее, все антифашисты Европы вздохнули с надеждой. Наконец-то нашлась страна, вступившая в схватку с фашизмом. Японцы хозяйничали в Маньчжурии, Гитлер резал своих противников в Германии, Муссолини бомбил абиссинцев, а 53 государства лишь причитали: "Руки прочь!" И когда в Испании вспыхнул путч Франко против умеренно-левого правительства, мир наконец вздрогнул. Еще и потому, что война против Франко полыхнула вместе с революцией в Испании. Народ поднялся и за свободу от фашизма, и - за коммунизм.

Мир в Испании разделился не на два - на четыре. Та еще каша заварилась...

Барселона встретила Оруэлла таким откровением, такой новизной, что от привычной британской невозмутимости его не осталось и следа. "Я впервые дышал воздухом равенства, - с первобытным восторгом запишет в дневнике. - Я впервые находился в городе, власть в котором перешла в руки рабочих..." Праздник свободы, карнавал революции, какой-то дикий испанский танец на костях старого мира под рвущийся из всех репродукторов победоносный ор! Почти все отели, магазины, кафе были реквизированы и обвешаны красными знаменами, с каждой стены на вас смотрели намалеванные серп и молот. Национализированы частные автомобили, запрещены чаевые в ресторанах. В парикмахерских плакаты, возвещавшие, что парикмахеры "больше не рабы", а призывы на улицах звали даже проституток бросить свое "ремесло". Никто не говорил "синьор" или "дон" - только "товарищ".

"Многое из того, что я видел, было мне непонятно и кое в чем даже не нравилось, - напишет потом Оруэлл, - но я сразу понял, что за это стоит бороться... Я верил, что нахожусь в рабочем государстве, из которого бежали буржуа, а оставшиеся были уничтожены или перешли на сторону рабочих... Главное же - была вера в революцию и будущее, чувство внезапного прыжка в эру равенства и свободы".

Он только не знал еще, что против этой революции, против социалистического будущего страны резко выступил как раз СССР. Удивились? Да и откуда ему, итонцу, было знать, что еще до появления в Испании Франко (того, представьте, самолетом доставят на Пиренеи как раз англичане и - прямиком из Лондона), еще весной 1936-го Коминтерн с подачи СССР принял документ, где говорилось: испанская компартия должна достичь "полной победы над фашизмом... и ни в коем случае не выдвигать... социалистических идей". Какого?! Сам Кремль, коммунизм против... коммунизма, а иначе грозил что откажет в оружии.

Оруэлл почти сразу оказался в "казармах им. Ленина", где готовили бойцов для ПОУМ - Объединенной марксистской рабочей партии, той, которая как раз и была "мотором" красной революции. Из этих казарм, с отрядами, где в основном были мальчишки не старше 16, он и отправился на Арагонский фронт. Воинственная колонна их растянулась по пути к передовой чуть ли не до горизонта. Подростки всю дорогу скандировали лозунги. Им эти крики казались грозными, но в детских устах они напомнили "мяуканье котят".

Их и будут убивать, как котят, когда они начнут драться за "дом Моникомо", который 115 дней будет переходить из рук в руки. Дом, который окажется "лечебницей для умалишенных". Сумасшедшая война за сумасшедший дом! У его стен Оруэлл впервые выстрелит в человека, здесь семь часов пролежит в болоте и тут, взяв три гранаты (больше не давали) и сигару-талисман, переданную женой, не раз будет ходить в атаку. Одна станет даже рукопашной. "Этот один раз был больше, чем одному человеку нужно за всю жизнь".

Войну за "сумасшедший дом" они проиграют. Как проиграют войну за еще один дом, который и поставит точку в битве против Франко. Сражение за "Телефонику", за телефонную станцию Барселоны, когда разразится та "майская катастрофа", драка между своими - между правительством социалистов, правеющим на глазах и - той самой ПОУМ, которую облыжно объявят троцкистской "пятой колонной" и на стороне которой как раз и оказался в новых сапогах Оруэлл.

Он приедет с фронта, чтобы встретиться с женой, вырвавшейся из Лондона и уже работавшей в штабе ПОУМ. Приедет - и не узнает города. Баррикады, стрельба с крыш, патрули, облавы на поумовцев и анархистов, поддерживающих их, коих также объявили "замаскированными фашистами". Это была жуткая ложь, но так буквально в один день десятки тысяч рабочих, восемь тысяч бойцов-поумовцев, мерзших в окопах, и сотни борцов-иностранцев окажутся "наймитами Франко и Гитлера". Почему? Сталин накануне неминуемой схватки с Гитлером искал "европейской поддержки". Кроме того, за "мировую революцию" выступал Троцкий, а лидер ПОУМ, Андре Нин, был, говорят, когда-то его секретарем. Они сто лет как разошлись, более того, громогласно открещивались друг от друга, но мог ли московский вождь, на корню уничтожавший у себя троцкистов, быть за "чужую революцию" в далекой стране?!

Вот почему в Испании с тех майских дней всем стали заправлять люди из НКВД: какой-то толстяк с Лубянки, по кличке Чарли, как пишет Оруэлл и - генерал Орлов, глава советской резидентуры - единственная русская фамилия, встретившаяся мне в книге нашего героя.

Бегство

Он вернется в Барселону еще раз с забинтованной после ранения шеей. Войдет в "Континенталь", в отель, где в штабе ПОУМ работала Эйлин, его жена, и почти сразу увидит ее. Его поразит, как нарочито непринужденно она подойдет к нему. Обняв его и, не переставая улыбаться людям, сидящим в холле, она шепнет ему: "Уходи!" - "Что?" - переспросит он. "Немедленно уходи отсюда!" На улице он спросит: "Что всё это значит?" - "ПОУМ вне закона, - ответит. - Все в тюрьмах. Говорят, начались массовые расстрелы".

Выяснилось, что Нин тайно убит (было "доказано", что он по радио передавал военные секреты Франко), что исполком арестован и у его членов "нашли" симпатические чернила для связи с фашистским подпольем. А Эйлин "держали" как приманку, чтобы арестовать и его - важную птицу из "поумовской гвардии". Вот когда, чтобы не попасть в застенок, он стал прятаться днем, а ночевать в какой-то разрушенной церкви на площади, которую потом назовут его именем. А когда узнал, что единомышленники-либералы, тот круг журналистов, с которым был знаком, не только оправдывали сей поворот фразами, типа: "Справедлив он или нет, но это мой социализм", не только не возмущались казнями в Испании и СССР, но и, попивая кофе в открывшихся вновь частных ресторанах, болтали, что "убийства оправданны", что "так и надо", понял: родилась "сочувствующая фашизму интеллигенция", и он, разумеется, будет против...

В июле ему с женой удастся тайно бежать во Францию. Невероятно, но только через 40 лет после смерти Оруэлла в архивах Мадрида найдут ссылку на секретную докладную нашего НКВД, в которой прямо утверждалось: "троцкисты Блэры, он и она, сотрудничали с местными франкистами" и их следует немедленно арестовать. И годы же спустя просвещенное человечество узнает, что многих "беззаветных интербригадовцев", вырвавшихся из Испании, бросали в лагеря и тюрьмы не только в СССР, но и, вообразите, - на Западе. Так случилось, к примеру, с Кёстлером, другом Оруэлла.

Ничего этого Оруэлл тогда не знал, но прозорливо угадал в книге "Памяти Каталонии". Честно разобрался в этой испанской "каше". Так честно, что издатель будет орать на него: "Зачем вы напичкали хорошую книгу всей этой чепухой: газетными цитатами, цифрами, доказательствами?" Но он уже знал: лишь немногие в Европе догадывались в те дни, что были убиты тысячи совершенно невинных и героических борцов с фашизмом. "Если бы я не был возмущен этим, - скажет, - я бы не написал эту книгу..."

"За окном мелькала Англия, которую я знал с детства, - заканчивал он ее. - Заливные луга, палисадники коттеджей, голуби на Трафальгарской площади... Англия спит глубоким, безмятежным сном". И вывел последнюю фразу: "Я боюсь, что пробуждение наступит внезапно, от взрыва бомб..."

Ну, не пророк ли? Через два года на Лондон посыпятся бомбы. Начнется Вторая мировая.

Потом, уже при нас, подсчитают: из 137 предсказаний в последней книге Оруэлла более 100 - осуществилось почти сразу! Ну разве не "отдыхает" сам Нострадамус?

Свобода - это... современное рабство!

С этой книги об Испании, фактически с тощей брошюры-репортажа, начались его будущие великие книги. Удивительно, но влиятельная Observer в рецензии на нее еще тогда, в 38-м, впервые назвала его, начинающего писателя, "великим". И да, с нее, с голой, извиняюсь, публицистики, по которой ныне ставят - с ума сойти! - не только спектакли, но даже оперу, начались и знаменитый "Скотный двор", высмеявший не СССР, а наш "извращенный социализм", и предсказавший даже сегодняшнюю жизнь роман "1984".

С нее, с "Памяти Каталонии", начался и он - Оруэлл, вбивший в историю литературы великий принцип: "Если ты в меньшинстве - и даже в единственном числе, это не значит, что ты безумен. Есть правда и есть неправда, и, если ты держишься правды, пусть наперекор всему свету, ты не безумен..."

Двадцатый век доказал: три тысячи лет вменяемой истории, увы, не научили нас простым вещам, тому, что мир лучше, чем война, университет лучше, чем разбрызганные по стенам мозги, дети - лучше, чем орущие, изнасилованные, зарезанные бабы... Но они, эти простые вещи, кричал в последних книгах Оруэлл, не усваивались, а мы и доныне не без дрожи открываем утром интернет, понимая на какой зыбкой грани стоим уже.

Смешны ныне те первые подсчеты сбывшихся пророчеств Оруэлла в антиутопии "1984", те 100 из 137 предсказаний, которые осуществились и были сосчитаны к наступлению когда-то 1984 года. Ныне сбывается сама реальность вещего романа, тот всемирный фашизм, который под разными обличьями укрепляется в разных концах света: и в западном, и в восточном. Не в коричневых рубашках укрепляется - в кроссовках Nike, в бейсболках и цветастых футболках.

"Словом, - подводил я итоги в книге об Оруэлле "Неприступная душа", вышедшей в 2018 году, - оглянитесь вокруг: если вместо "хайль" вы хором кричите "слава", но при этом яростно ненавидите любые другие, кроме вашей, нации, если свыклись с мыслью, что именно вы, ваша страна должны управлять миром, если ради возвышения над другими готовы выискивать "врагов", "пятую колонну" внутри своего общества и согласны передоверить право участия в управлении государством какому-нибудь одному лидеру, той или иной клике или одной семье (даже при "свободных", казалось бы, выборах, где-нибудь в Америке), - значит, у вас наступает фашизм. Всё остальное: бессудные аресты, чудовищные провокации против народа, лагеря для "несогласных", пытки в тайных тюрьмах, факельные шествия под вашими окнами, исчезновения людей, наконец, официальный запрет "неугодной" литературы и покрывающая всё перечисленное ложь себе и другим - всё это незаметно, но неизменно придет следом..."

Гениально, но почти 80 лет назад Оруэлл в романе "1984" описал всё то, что мы видим ныне наяву: свертывание всех и всяческих свобод демократии, власть международных корпораций, поиск внешних врагов, переписывание истории, тотальный контроль над СМИ, двоемыслие, или, по-современному, "двойные стандарты", ограничение образования и уничтожение культуры, замена ее комиксами, дайджестами и механически созданными фильмами для "пролов". Я уж не говорю про "сексуальную революцию" и генную инженерию. Ну, помните же слова главного палача книги: "Мы вырвем с корнем половой инстинкт, наши неврологи работают над этим..."

Что? Непохоже? Разве это не наш нынешний безумный мир? Разве не прав Оруэлл?

P.S. Последняя анонимная запись в секретном досье рядового свободы, за которым спецслужбы Британии следили с 20 его лет, гласила: "21 января 1950 года, ровно через 6 месяцев после издания его знаменитой утопии "1984", писатель скончался от туберкулеза".

Что ж, будете в Барселоне, найдите Треугольную площадь, Трипи, которая ныне зовется площадью Оруэлла и где установлен памятник ему в виде шара, олицетворяющего глаз "Большого Брата", следящего за тобой. Зайдите в отели "Континенталь" и "Риволи", где помещался Исполком ПОУМ, взгляните на крышу кинотеатра "Полиорама", на которой трое суток сидели с винтовками Оруэлл и будущий канцлер Германии Вилли Брандт, тогда, как и он, просто журналист.

А лучше всего ступите на реальную "Тропу Оруэлла" в арагонских горах, где он воевал. Она "живет" с 1937 года, по ней, как твердят ныне экскурсоводы, он ходил по ночам на нейтральную полосу собирать забытую картошку вчерашнего, мирного еще урожая. Ради спасения голодающих братьев по оружию.

Найдите ее, если будете в Испании. Не всякая, конечно, тропа указывает людям нужный, может, единственно верный путь. Но эта, верю, - укажет!