Трубниковский переулок, 26: ступеньки Элюара, Гумилева, Пастернака

Я знал, разумеется, что среди краеведов это здание называют иногда "домом научных деятелей", тут действительно жили гидролог Саваренский, патологоанатом Абрикосов, геолог Мазарович, астроном Фесенков, географ Боднарский, зоолог Бобринский, знал, что до постройки этого дома в 1913 году здесь стоял деревянный дом, в котором целый год, до 1825 года, жил с семьей поэт-партизан Денис Давыдов, но я даже не догадывался, сколько жильцов этой громадины вообще имели отношение к литературе.

Здесь, если верить домовым книгам, в разные года жили литературовед, фольклорист академик А.С. Орлов, литературовед С.Н. Дурылин, поэт и литературовед Н.Н. Апостолов. Наконец, здесь в разное время обитали: прозаик, философ и переводчик Я.Э. Голосовкер, знаменитый знаток древнерусской литературы Н.К. Гудзий, библиограф Н.В. Здобнов, языковед-русист Н.Н. Дурново, историк-славяновед Ф.Ф. Аристов, прозаик и литературовед Н.Н. Фатов и историк-русист профессор МГУ Е.А. Мороховец.

Но никто не знал, если не следить за вышедшими в последние годы мемуарами, что в этом доме жила в 1921 году, пусть и недолго, сестра Марины Цветаевой - Анастасия, и так же недолго - поэтесса и драматург Анна Баркова. И никто, конечно же, не знал, что в этом доме жили три знаменитые женщины, почти ровесницы, которые стали музами трех без преувеличения великих поэтов ХХ века.

Я имею в виду Поля Элюара, Николая Гумилёва и Бориса Пастернака.

Вот об этих женщинах, таких необычных и разных, я и расскажу сегодня.

"Я буду любить", - так говорила в этом доме будущая жена Элюара и Сальвадора Дали

Здесь с 1913 года жила с родителями никакая, конечно, не жена, а всего лишь пока гимназистка Леночка Дьяконова. Московская девица, подруга, кстати, Марины Цветаевой.

Пишут, что уже здесь Леночка по странной причуде любила звать себя затейливым именем Гала. С ударением на последнем слоге. Почему любила, пишущие не объясняют. Но точно известно ныне, что отцом ее был не Иван Дьяконов, первый муж матери, чью фамилию она "присвоила", а второй муж ее "маман" - адвокат Дмитрий Гомберг, от которого Гала унаследовала уже отчество. Почему так? Специалисты, опять-таки, не объясняют. И, конечно, точно известно, что здесь она, что ни утро, отправлялась в Большой Кисловский переулок, в гимназию Брюханенко, где училась вместе с сестрами Цветаевыми.

Из дома сестер в Трехпрудном, кстати, не вылезала, где любила возвышенно говорить с Мариной "о стихах". Но эта "любительница высокого" умрет, представьте, приобретя "болезненную привычку" прятать за лиф любую полученную пачку купюр. Да и под кроватью ее найдут после смерти большую сумку, набитую все тем же - долларами... Впервые увидит эти дензнаки и, подозреваю, тогда и влюбится в них в свои 17 лет, когда родители, обеспокоенные туберкулезом дочери, отправят ее, гимназистку 7-го класса, в Давос, в модную лечебницу.

Вот там-то она и познакомится со своим будущим мужем - поэтом-сюрреалистом Полем Элюаром.

Вообще, девочка от рождения была некрасива. На детских фотографиях и только благодаря пушистым волосам своим выглядела "ангелом в матроске". Вот волосы да спина ее и были главным "богатством" этой гомерической блудницы. Когда в 1926-м Анастасия Цветаева навестит ее в Париже, уже госпожу Элюар, то сразу узнает именно волосы "правда, подвитые" и глаза, "те же - узкие, чуть китайские, карие, с длиннейшими ресницами. Этим глазам, - пишет Ася, - Поль Элюар посвятил одну из своих молодых книг".

А про спину ее напишет уже Сальвадор Дали, которого в 1929-м познакомит с ней как раз Элюар. Дали впервые увидит ее, даму старше его на десять лет, на пляже и - со спины. Он ведь и нарисует ее со спины, помните? "Ее спина, восхитительная спина, сильная и хрупкая, мускулистая и нежная, женственная, но мощная заворожила меня... Отныне я не видел ничего, кроме этого экрана желания, сужающегося к талии и округленного ниже".

С Полем Элюаром, тогда модным поэтом Эженом Эмилем Полем Гренделем, она познакомится "в пятиэтажном давосском шале - среди зелени и снегов". "С одной стороны, богатые туалеты состоятельных людей, с другой - смертельная болезнь и спрятанное отчаяние, - напишет ее сестра, Лидия. - Это и свойственное туберкулезникам сексуальное возбуждение почти всегда кончалось страстью". Словом, 17-летняя гимназистка почти сразу стала звать 30-летнего Элюара "мой мальчик". "Любой ценой добьюсь, - говорила, - что ты будешь мне послушен". Добьется, да так, что именно он "пригласит" в их супружескую постель третьего - нового любовника ее, рисовальщика Сальвадора Дали. Туберкулезное возбуждение - ничего не личного даже - лишнего.

Дали, пишут, еще "не знал женщин". А Гала, иногда допуская "до себя" Элюара, сразу сказала ему, что он в ее сердце теперь уже "на втором плане". Она разойдется с ним в 1932-м, а брак с Дали оформит лишь в 1958-м, когда ей стукнет 65.

Но жили роскошно всегда. "Я богат, - смеялся Дали, - потому что кругом дураки..." Причуды его зашкаливали. Он требовал, к примеру, чтобы рядом с ним всегда находилась корова или пианист в леопардовой шкуре за перекрашенным роялем. И простодушно признавался: "У меня две величайших любви - Гала и доллары". Комментатор в книге о нем подчеркнет: "Он мог бы добавить, что Гала и добывала его доллары", взяв в свои руки все его дела.

А в это время в блокадном Ленинграде умирала от голода ее мать. Увы, и Гала и уже взрослая дочь ее от Элюара давно забыли мать и бабушку и оборвали переписку с ней. Да и Дали в это время вовсю "пел хвалы Гитлеру и Франко".

Предательство - та же болезнь. И меня не удивило уже, что бесчисленные любовники Гала с годами становились только моложе. Старея, "в обмен на услуги известного свойства", она будет дарить юношам даже автомобили и среди молодевших партнеров "выгуливать" в "Саду Ялты" (так, в память о России, назвала огромный парк при подаренном Дали средневековом замке) очередного "влюбленного" - самого Джозефа Фенхолда - Иисуса Христа из великого мюзикла. Ему 20, ей - 78! А Дали, муж и кошелек мадам, не только все реже приглашался в его же замок, но ему в конце концов запретили и "практику созерцания" - возможность видеть "проказы" юных любовников с его женой.

Вспоминала ли она Россию? Да, на старости лет даже побывала в Москве. Не знаю, отыскала ли дом в Трубниках? Но Евгений Евтушенко, приглашенный как-то на ужин в их имение, услышал от нее: "Я купила туда тур и собиралась провести полгода, но не выдержала и двух недель... Эти русские могут быть счастливы, только когда напиваются".

Тему подхватит и Дали: "Когда я вижу на улицах лица так называемых обыкновенных людей, меня воротит, как от овсянки. Меня влекут лица на криминальных полосах газет... Убить - это преодолеть. Убить - это быть выше... Сам я никого не убил и презираю себя за это... Убийство настолько высоко, что не нуждается в такой мелочи, как моральные оправдания". "Значит, Гитлер - это тоже высоко?" - спросил Евтушенко. - "А что Гитлер? - сказал великий маг... - В нем был известный размах, даже гениальность... А его Дахау, Освенцим? Какая адская грандиозность воображения!.."

Евтушенко обозвал его после этих слов "сволочью", а американский профессор, с которым он пришел в гости, просто плюнул в кофе великому художнику, на что Дали, вообразите, ответствовал: "Я пил кофе с лимоном, со сливками, с ликером, но еще никогда - с плевками" - "И... отставив мизинец, поднес чашечку к губам..."

Гала умрет в 1982-м. Завещала набальзамировать себя и захоронить в подвале замка. Планировала "яркое" самоубийство, но внезапная смерть не дала ей "устроить последний "хепенинг"". А в России, в России, думаю, сама земля не приняла бы эту блудницу.

"Я любила!", - так вспоминала в этом доме Гумилёва поэтесса Нина Серпинская

Она пластом пролежала несколько дней после единственной ночи, после встречи с Гумилевым. "Пластом пролежала" - ее слова. И было это 2 ноября 1920 года, в один из последних приездов Гумилёва в Москву.

Серпинская, которую вся "веселящаяся Москва", все кутильные купчики, студенты-белоподкладочники, лысые старички с "балетных премьер", лицеисты, художники и даже известные поэты с давних пор звали просто Нинон, напишет про ту ночь, проведенную в ее комнате на Трубниковском, что они с петербургским гостем всего лишь разговаривали. "Брезжил рассвет, - выведет в мемуарах, - когда Гумилёв замолк и корректно ушел. Голова моя раскалывалась, мир разваливался, нельзя было дальше жить, не победив в себе древнего хаоса, разбуженного во мне..."

Вообще, она, "красивая и легкомысленная дилетантка" что в поэзии, что в живописи, родилась в Париже, на бульваре Arago, где жили ее родители, политэмигранты. Может, этот вечно праздничный город и стал неким камертоном всей ее жизни, той жизни, в которой она с рождения и почти до смерти умела только флиртовать.

"Флирт с жизнью" - именно так, вообразите, и названа, изданная в начале 2000-х книга ее воспоминаний.

"Я с детства была красива, способна, блестяще остроумна - аксессуары, внушившие мне, что я должна покорять людей (т.е. мужчин) и брать через них все, что хочу... Увлекая, я всегда увлекалась сама, я любила самую любовь, всю ее бесконечную гамму, ее сложнейшие нюансы, ее шелковую лестницу от низу до вершины".

Так она писала в неопубликованной повести "Потомки Казановы" о женщине, "смело переступающей нормы традиционной морали". Писала, считайте, про себя. А в мемуарах, доведенных Серпинской до 1921 года, она "сумасбродная, эксцентричная, ничего не испытавшая, но обо всем прочитавшая, задыхающаяся от однообразия и серости обычной жизни была занятной и безопасной спутницей в создании пьяных моментов, полных рискованного, модного флирта". Ее "образ" в этих воспоминаниях, это, по ее словам, образ "какой-то идеальной куртизанки, культурной, умной, блестящей... скользящей весело и легко по привязанностям... и бумажникам своих возлюбленных..."

Вчитались?! Вот такой она и была. Носила огромную черную шляпу, черный же костюм "директуар" и, в такт качанию шляпы, училась бросать острые кокетливые взгляды и фразы. В обществе была нарасхват. За ней ухаживал сын банкира Ильюшка Поляков, мануфактурщик Алексей Морозов, а дирекутор ЦУМа (то есть, простите, тогда - первого в Москве универсального магазина "Мюр и Мерилиз") мистер Казалет, за которым "охотились все мамаши, имевшие дочерей", после обеда в "Праге", придвигался к ней и с английским акцентом шептал: "М-lle Nina, можно вас немного поцеловайт?"

Художница, она училась у Константина Юона и позже - у Татлина, участница нескольких выставок, поэтесса, автор единственного сборника, она была знакомой Бальмонта, Брюсова, Маяковского, Есенина, Северянина, Садовского, Шершеневича, а также десятка других, менее известных поэтов и поэтесс. Даже вместе с именитыми литераторами встречала на Белорусском итальянского вождя футуризма Маринетти, даже выступала с чтением своих стихов в Политехническом на том знаменитом "Вечере поэтесс" 1916 года, когда на сцену вместе с ней выходили Цветаева, Парнок, Крандиевская, Любовь Столица, Ада Чумаченко и Моравская.

А после революции, хоть и продолжала выступать со стихами в поэтических кафе и сомнительных салонах (в вечернем платье и поэтическом "татьянинском берете", читала: "Я не помню наизусть декретов, // Часто не читаю газет, // Только знаю, что Советы // Озарят новым счастьем свет"), но, как пишут исследователи, "ради жизни" пыталась "прислониться и к победителям". Не поверите, но у Демьяна Бедного попросила рекомендацию в партию. Просто однажды в каком-то клубе оказалась за столом рядом с "круглым" человеком, на котором кожаная куртка сидела, "как футляр на футбольном мяче". Она приняла его за шофера, который развозил гостей.

Он и впрямь предложил ее довезти до дома, но на прощание сунул ей бумажку с телефоном: "Демьян Бедный (Ефим Алексеевич Придворов). Кремль. Белый коридор". Она была удивлена. "Поэт - и такой толстый" - "Так вы - поэт, товарищ Демьян?", - набрала его номер. - "Да, маленько. А вы думали - кто?" А поскольку она давно хотела "кипеть в центре жизни, а не околачиваться около", то при встрече огорошила его: "Товарищ Демьян, дайте мне партийную рекомендацию - я хочу стать коммунисткой!" Он улыбнулся: "Вы очень интересная барышня, и я не прочь за вами поухаживать, но вы скорее похожи на белогвардейку!" И пояснил: "Слабенькая, да беленькая, да нежненькая, да стильная. Куда вам в партию и зачем? Не нужны нам такие". Правда потом, не знаю уж за какие заслуги, рекомендацию дал, но, увы, ее украли у нее прямо с сумочкой - и как раз на Трубниковском.

Впрочем, главной встречей здесь, в ее 20-метровой комнате, стала та встреча с Гумилевым, с "серебряной стрелой", как она сразу назвала его про себя.

Она увидела его в столовой Дворца искусств на Поварской, где в голодные годы "подкармливалась". Тот вместе с Михаилом Кузминым приехал в Москву выступать на "Вечере современной поэзии". "Лицо и фигура Кузмина, - вспомнит потом Серпинская, - являли полнейшую оцепенелость мумии... Он вяло ковырял вилкой в тарелке... Гумилев, напротив, весь в порыве, как готовая полететь во врага или в небо серебряная стрела. С головы до ног pur sang (безукоризненный. - Авт.), "мужчина-завоеватель". Зорким глазом охотника вглядывался он в окружающих и подошел ко мне.

" Я сразу вас отметил, - сказал, выйдя со мной из подвала столовой. - Вы сохранили еще черты настоящей женственности..."

"На мне, - пишет она, - были надеты бобриковые зеленые валенки, потертая котиковая кофта, суконная шляпа-капор... Что он разумел под женственностью?"

" Я помогу вам идти - вы упадете одна!" - он протянул твердую руку.

"В моей комнате он, - пишет она, - уже не нуждался в вопросах, чтоб говорить... Это был звон ударяемых колоколов, трубные звуки забытых архангелов-воинов, лязг щитов и мечей средневековых рыцарей. О, такому, конечно, не нужна сильная женщина современности! Такому - привязать обессиленную, пассивную добычу к седлу".

Вот и вся встреча. "Больше я Гумилева не увидела, - напишет она в книге. А про расстрел его скажет в одном, но прозрачном для понимающих предложении: "Осенью 1921 года узнала, что он был до предела искренен и по-своему последователен..."

Впереди ее будут ждать несчастный брак (ее бросит через семь лет замужества профессор литературы, показавшийся ей когда-то спасителем), попытка отравиться, инвалидность и - смерть в дурдоме в 1955-м. Да, осталась книга воспоминаний, напечатанные ныне стихи ее в антологии "Сто одна поэтесса Серебряного века", дарственные надписи Есенина на его сборниках и десяток писем к литераторам. А нам остался дом в Трубниках, где жила бывшая звездочка московской богемы и где, как призналась, на вопрос :"Что ты делала в своей жизни?" - она бы ответила всего двумя словами: "Я - любила".

"Я люблю", - так сказала Пастернаку в этом доме его будущая жена Зинаида Нейгауз

Поразительно, но все три мои героини передавали друг другу этот дом словно какую-то фантастическую эстафету. Смотрите: Дьяконова-Дали уехала отсюда в 1917 году, примерно в 1918-м здесь, за 50 рублей в месяц, сняла комнату Нина Серпинская. Она потеряет это жилье в 1928-м, когда отправится отсюда с мужем в Алма-Ату, и в 1929-м сюда, в этот дом, но уже в отдельную квартиру, вселятся знаменитый пианист Генрих Нейгауз, его красавица жена и двое их сыновей. Вот они-то не только по-настоящему прославят это место, но и введут один из эпизодов их жизни тут прямиком в литературу - в роман, представьте, Пастернака, да-да в тот самый, который будет удостоен Нобелевской премии.

Началась эта история в 1928-м и, вообразите, на трамвайной остановке. Именно там к Пастернаку вдруг подошла незнакомка и, краснея от смущения, пригласила его в гости: "И я, и муж поклонники ваши!"

Звали эту женщину Ириной, она была женой известного уже философа Асмуса. Так вот поэт, придя к Асмусам, и встретит там будущую Лару из "Доктора Живаго" - красавицу Зину, тоже бывшую к тому времени замужем и тоже за довольно известным человеком - за пианистом Генрихом Нейгаузом.

Полуитальянка, дочь русского генерала, Зиночка Еремеева была влюблена в музыку, и только потому - в мужа. Нейгауз, профессор консерватории, вытворял за роялем "такое", что она, начав с робких уроков у него, не заметила, как оказалась замужем за ним, как родила двоих детей, хотя ее пятый палец (смешно!) он сразу нашел коротковатым для профессиональной игры. Вот с ними да с Асмусами и подружились Пастернаки, поэт и его жена Женечка Лурье. Всей компанией после концертов заваливались друг к другу, в том числе и сюда - в Трубниковский, и всей компанией сняли на лето три дома в Ирпене, под Киевом.

Вот там-то поэт и влюбился в Зину, которая, как он напишет потом, сразила его тем, как "босая, неприбранная, сверкая локтями и коленками, упорно мыла по утрам и так сверкавшие полы своей дачи, как ловко ловила утонувшее в колодце ведро, а вечером так же ловко, в четыре руки, играла с мужем Шумана". Вот это не укладывалось у него в голове: ведро и Шуман! Он даже скажет ей, что у нее и кастрюли "дышат поэзией". Ничего этого в своей семье он к тому времени не видел годами. Его жена - художница, "тоненькая, умненькая" с утра уходила на этюды, в доме всюду валялись пыльные холсты и раздавленные тюбики с красками, а с компотами и борщами и вовсе "было нерегулярно".

Он устал от этого, ему было сорок, он был уже известным поэтом, а жил, как подкидыш: неустроенно, безбытно. А кроме того, ему стало вдруг понятно, что восемь лет его брака с Женей были, как признается, "обманом". Словом, он влюбился в Зину Нейгауз и через шесть дней после Ирпени пришел сюда, в квартиру Нейгаузов, и при муже ее, признался ей в любви.

А через год, зимой 1931-го, здесь же, решится и на самоубийство. Да-да! Было!

"Ах, - напишет Пастернак, - страшная была зима!" Он метался. Уходил из дома, жил то у брата, то у приятелей, вновь возвращался к Жене и каялся - и снова уходил. Сын 8-летний, разрывая ему сердце, угрожающе брал полено и вставал в дверях: "Не пущу!" Гордая Женя, забыв о чести, побежала жаловаться в профком, а позже и в горком партии: верните мужа. Было, было и такое, хотя поэт и не был членом партии. А Нейгауз, выступая с концертом где-то в Сибири, получив от Зины письмо, где она призналась в измене, прямо на сцене, пишут, саданул кулаком по клавишам и разрыдался. Каково! Нет, страшная, страшная была зима...

Поэт помнил, как в 12-м часу ночи, в дикой тоске выскочил на мороз, в темные улицы. Днем раз пять брался писать прощальное письмо, но комкал, рвал бумагу. И вот все быстрее летел неизвестно куда, и в нем развертывалась пружина обреченности. "Я вдруг увидел банкротство всей моей жизни. Я бежал по улице. Бежал к ней. Боялся, не доживу до утра, шептал ее имя и думал: я кончаюсь"...

Дверь открыл ему Нейгауз. Не раздеваясь, не сказав ни слова, он прямо прошел к Зине. Та спокойно глянула: что нового, с чем пришел? Он молчал. "Что же ты молчишь?" - сказала она и вышла запереть дверь за мужем, тот спешил на какой-то поздний концерт. Но как только она вышла, Пастернак, найдя на аптечной полке увесистый флакон с йодом, залпом выпил его. Обожгло глотку, вспоминал, начались какие-то машинальные жевательные движения. "Что ты жуешь? - воротясь, спросила Зина. - И почему пахнет йодом?" Потом крикнула: "Где йод?" - и из глаз ее брызнули слезы...

Его спасло то, что Зина училась когда-то на сестру милосердия. И еще - молоко, что держали для детей. Вызвали врача, началась беготня: шприцы, полотенца, камфара, тазы. А он лежал и, пишет, хотел смерти. Когда вернулся Нейгауз, то, вбежав к нему, все повторял: "Ты это сделал? Борис, ты? Я б никогда не поверил..." Потом сел, посмотрел на Зину: "Ну, что, довольна? Он доказал тебе свою любовь?.." Под утро Зина постелила себе на полу рядом с его диваном, и поэт, как пишет, "отключился".

... Всё это было в этом доме, но дальше я мог бы уже и не писать. Дальше надо читать роман "Доктор Живаго". Там он опишет эту "страшную" и такую счастливую ночь. Помните? "Он понял, - напишет про героя, про Юрия Живаго, - что не грезит, что раздет и умыт, и лежит в чистой рубашке на свежепостланной постели и что, мешая свои волосы с его волосами и его слезы со своими, с ним вместе плачет Лара. Он, - сказано в книге, - потерял сознание от счастья".

Да, Лара - это Зина. Лара из "Доктора Живаго" - это Зина, счастье, завоеванное им к сорока годам. Его муза, адресат его стихов, его любовь и жена до гробовой доски.

"Жизнь моя, любимая, - написал ей в письме как раз в 1932 году, - ликование и грусть моя, наконец-то я с тобою..." И в том же 1932-м, не писал ей - "писал её": начал роман о Ларе. Конечно, еще набросок, в нем все было иначе, но героиню звали уже так.

P.S. Три квартиры одного дома, три женщины, оставившие заметный след в истории, и - три истории их любви. Разные истории, от любви-блуда - до любви как служения. И все это всего лишь под одной из тысяч московских крыш.

Любовь, имеющая адрес. И адрес уже нашей любви к истории чувств, к литературе, к московской географии поэзии!