По заданию Истпарта

События 1917 г. начали активно разрабатываться историками и политиками уже в первые советские годы, что было обусловлено потребностью в идеологическом осмыслении недавнего прошлого. Победителям в Гражданской войне необходимо составить правильную политическую картину прошедшей Великой российской революции, чтобы исключить сомнения в правомерности и легитимности новой большевистской власти.

В 1920-е гг. Комиссией по истории Октябрьской революции и Российской коммунистической партии (сокращенно Истпарт) начался сбор воспоминаний участников революционных событий февраля - октября 1917 г. Ряду участников (в основном членам Общества старых большевиков) высылались тематические анкеты с вопросами об их деятельности в революционном году. Ныне эти материалы хранятся в фондах РГАСПИ¹. Анкеты с воспоминаниями в первую очередь ценны как документы региональной истории, так как участники опроса в первую очередь описывали то, в каком месте их застала революция и что там происходило. Эти источники важны и как ценные свидетельства революционной повседневности.

Некоторые анкетируемые предпочли не расписывать свои воспоминания в анкете, а выслать их отдельным приложением. Среди таких обширных воспоминаний неопубликованная рукопись 1927 г. старого большевика Кирилла Злинченко².

Самоучка, толстовец, швейцарский марксист

В 1917-м этому ровеснику Ленина исполнилось 47 лет, за плечами была интересная и очень разнообразная жизнь³. Кирилл Павлович появился на свет в Киеве в рабочей семье, с 12 лет вместо школы осваивал премудрости разнообразных профессий. Был учеником слесаря, молотобойцем, краскотером, в 16 лет в Харькове трудился портным, в дальнейшем приходилось работать извозчиком и хлебопашцем. Отсутствие образования компенсировалось самостоятельным чтением и постижением знаний. В молодости увлекался учением Льва Толстого⁴, встречался с ним, под его влиянием отказался от военной службы. Увлекался молодой Злинченко и идеями народников, но с середины 1890-х гг. стал сторонником идей марксизма.

С 1901 г. находился на нелегальном положении в Москве и Одессе, после раскола в РСДРП взял сторону большевиков. В революционном 1905-м уехал из России в Швейцарию, где традиционно привечали революционеров из Российской империи. В эмиграции Кирилл Павлович не потерялся, вел из швейцарского далека большевистскую пропаганду, переписывался с Лениным и Луначарским, вступил в Швейцарскую социал-демократическую партию. У самоучки Злинченко проявились публицистические и редакторские дарования, он сам много писал под многими псевдонимами (Работников, Работник, Злинченко-Работников, Назаров), был редактором большевистской газеты "Отклики Кавказа", издавал пропагандистские сборники "Труд и свобода" и т. д.

После прихода большевиков к власти Злинченко работал по линии агитации и пропаганды, заведовал отделом в Российском телеграфном агентстве (РОСТА), был заместителем директора Московского историко-революционного музея и стал одним из организаторов Государственного музея революции СССР. В упомянутом выше Истпарте Кирилл Павлович одно время заведовал историческим отделом и работал в редакции журнала "Пролетарская революция". Репрессий старый большевик избежал.

Его воспоминания для анкеты Истпарта, самые интересные фрагменты которых публикуются ниже, начинаются с Февральской революции, которая застала Злинченко в Швейцарии. Швейцарский социалист сразу же поспешил возвратиться в Россию и примкнуть к большевикам. Изначально он прибыл в Петроград, после чего в начале июля 1917 г. оказался в Нижнем Новгороде. Должность у недавнего эмигранта была официальная: старший инспектор Министерства продовольствия Временного правительства, в Нижний он приехал как председатель специальной комиссии по продовольственным делам Нижегородской губернии.

Продовольственные дела у Злинченко сочетались с бурной политикой: это было время солдатских волнений в Нижнем Новгороде, для ликвидации которых направлялась экспедиция будущего военного министра Временного правительства А. И. Верховского⁵. В воспоминаниях отражены тогдашние настроения солдат и горожан перед "приемом" экспедиции. Хорошо видна и роль самого Злинченко в этих событиях. Несмотря на то что, по его же словам, он был "новым человеком", он смог быстро сориентироваться в сложившейся обстановке и постарался оказать посильную поддержку местным большевикам.

После того как экспедиция Верховского подавила солдатские волнения, Злинченко 7 или 8 июля 1917 г. в числе прочих задержали для допроса. Ему удалось избежать серьезных последствий как члену партии швейцарских социал-демократов. Власти Временного правительства западных социалистов уважали и привлечь к ответственности большевика под таким прикрытием не рискнули.

Публикуемые воспоминания - это яркий источник по истории повседневности "июльских дней" революционного 1917-го, когда попытки большевиков свергнуть Временное правительство успехом не увенчались.

Публикуемый документ хранится в РГАСПИ (Ф. 70) и публикуется по современным правилам орфографии и пунктуации с сохранением стилистических особенностей.

Воспоминания К.П. Злинченко

"От Февральской революции до Октября и 1918 года"

15 ноября 1927 г.

Угрозы голодной толпы*

Не помню дня, когда я уехал из Питера с удостоверением уже от 28 июня и приехал в Нижний. Несомненно, это были первые дни июля. Выехало нас несколько десятков инструкторов⁶. В (губ)прод(коме)⁷ состоялось первое собрание питерских и местных инструкторов, среди которых также оказалось несколько левых социал-демократов⁸ и большевиков, латышей.

Из большевиков помню Сейбуля, кажется, и Петрова, приехавшего на заседание из Арзамаса. Видимо, министерство⁹ принуждено было по недостатку "своих" брать на службу и "чужих".

Из правых эсеров помню поручика Славинского (фракция Брешковской¹⁰). Гришин принадлежал, кажется, тоже к правым эсерам. Между инструкторами сразу же оказалось много разногласий по политическим вопросам в сфере продработы. Правые нападали на левых, но левых было больше. У меня с первого же дня обострились отношения с поручиком Славинским. Мы были слишком чужды друг другу по нашим убеждениям и взглядам.

Несмотря на то, что Славинский все время выдвигал себя как члена той фракции, к которой принадлежала "бабушка"¹¹, большинство избрало меня председателем собрания. Вдруг в средине заседания видим в окна зала огромную, движущуюся к [губ]прод[кому] толпу, впереди которой здоровенный детина нес красный флаг. Слышались ничего хорошего не предвещавшие крики: "Хлеба...Мы требуем хлеба". В управе поднялся переполох перед опасностью нападения голодной толпы. Возможен разгром продовольственного аппарата. Вызов милиции уже невозможен, хлеба нет.

Все чиновники разбегаются, прячутся чуть ли не под столы.

Ничего не оставалось, как выйти прямо к толпе, рискуя быть избитым. Толпа уже подступила к самым дверям, угрожая.

Я и еще несколько инструкторов, в том числе товарищи латыши бросаемся вперед. Смелость наша, несомненно, спасла [губ]прод[ком] от разгрома. Искра возмущения - и все превратилось бы в щепки. Не помню хорошо, что мы говорили массе, но все же хоть и с большим трудом мне удалось ее успокоить. В несколько комическом положении оказались латыши, плохо говорившие по-русски. Их приняли за немцев, а это было очень опасно. (Помню, потом где-то на месте одного избили). Мы обещали достать хлеба, кажется в Казани, а пока обращали их взоры на имения тех помещиков, которые отказывались сдавать хлеб прод[комам].

Толпа успокоилась, поволновалась и удалилась, но недели через две после этого, когда инструктора разъехались по местам, прод[ком] все же был разгромлен. Особенное участие в разгроме принимали "бабы". Кажется, не обошлось без раненых. Конечно, целесообразнее было бы громить не продаппарат¹², а помещиков.

Солдатский бунт в Кунавине

Кажется, в эту же ночь или через сутки произошло следующее.

Я остановился в Кунавине¹³ в номерах с окном на улицу. Вдруг на рассвете, сквозь сон, слышу беспорядочную ружейную перестрелку. Вскакиваю и, как спал, без рубашки, подбегаю к открытому окну. Вижу солдат, бегающих группами и в одиночку и стреляющих друг в друга и куда попало. Кричу: "Товарищи, что вы делаете... Остановитесь!", но вижу, что и на меня голого вздернулись винтовки ошалевших солдат.

Отскакиваю, быстро набрасываю на себя одежду и бросаюсь вниз по лестнице к выходным дверям. Испуганный швейцар умоляет не открывать дверь, но я, что-то крича, мягко отстраняю его и, повернув ключ, выскакиваю на площадь и бросаюсь в самый центр бегающих и стреляющих солдат, рискуя каждый момент попасть под пулю. Бросаясь во все стороны, я криками убеждения и внушениями не убивать зря друг друга пытаюсь остановить, по-видимому, бессмысленную стрельбу, так как никого больше кроме этих солдат не было видно. Вдруг возле упал солдат с пробитым пулей животом, из которого сквозь серо-защитного цвета штаны и рубаху хлынула кровь. Я бросился к нему и стал обнажать зачем-то эту часть тела. Это помогло сосредоточить внимание ближайших солдат на тяжелораненом товарище, завизжавшем от боли и испуга.

- За что вы убили товарища, - крикнул я, видимо начиная пробуждать солдат к пониманию того, что они делают. Солдат мучился, зеленел, кровь лилась как из фонтана.

- Разве не знаешь, юнкера засели на вокзале, - крикнул мне злобно один из стрелявших куда-то солдат.

- Какие юнкера... Где... - удивился я, но разговаривать было некогда, нужно было спасать солдата.

Я стал убеждать сейчас же бежать c носилками, но так как никто не двигался с места, тупо глядя на истекающего кровью, то я сам с еще одним, двинувшимся вслед за мной солдатом, бросился туда, где видна была какая-то не то амбулатория, не то красный крест. Где-то в здании вокзала, снаружи. Сестра и фельдшер или врач стали умолять не заставлять их нести носилки, а принести к ним раненого. Они с ужасом на лицах слушали стрельбу. Увидев висящие носилки, я схватил их, и мы побежали назад к раненому. Но было поздно. Он уже хрипел, закатывая страшные сонные глаза с погасающей искрой жизни. Мы унесли солдата уже мертвого.

Трескотня, но уже дальше, все еще продолжалась. Вдруг я заметил на самой средине площади по- видимому рабочего, также размахивающего руками и что-то кричащего в сторону рассеянной группы солдат. Я к нему с целью сговориться, что делать... Но вдруг вижу бегущего мне навстречу одного, а за ним другого солдата с винтовками в руках. Подбежав вплотную ко мне, первый солдат с бешеными закисшими глазами взметнул винтовкой вверх и направил ее черный острый штык прямо в мою грудь. "Ты, что здесь команду[е]шь, так твою мать", - крикнул он со страшной непонятной злобой вперив в меня глаза и угрожая сейчас же ткнуть штыком. Испугайся я на одно мгновенье, и я бы погиб. Но в горячах я не почувствовал никакого страха. Спокойно глядя в глаза солдата, я выпятил грудь, готовую принять удар, и громко крикнул ему:

- На... бей... Но за что же ты, товарищ, убьешь меня... Не за то ли, что я хочу прекратить вашу стрельбу... Вон, видал, убили товарища...

Солдат опешил. Я продолжал стоять перед ним, в упор глядя ему в глаза. Другой солдат также стоял рядом без всякого движения, держа винтовку наготове.

Вдруг штык дрогнул в руках солдата и поднялся вверх. К нам подбегали другие солдаты. "Если ты с нами, - крикнул мне хотевший убить меня солдат, - веди нас на юнкеров".

- Хорошо, товарищи, - совершенно спокойно ответил я, готовый их вести, - но где же юнкера (К юнкерам я чувствовал такое же расположение, как и все эти солдаты).

- Засели на вокзале... Веди...

Теперь только я понял, наконец, в чем дело.

В поисках юнкеров

- Идем, - согласился я и повернул в сторону вокзала. Солдаты, человек двадцать, зашагали за мною. Но вдруг мной овладело сомнение (не страх, а сомнение) - Ну что если на вокзале "засели" не юнкера, а от испуга эти же самые солдаты, расстреливающие друг друга вместо ненавистных юнкеров.

Кругом, но теперь еще дальше, все еще слышались выстрелы. "Рабочий", к которому я направился..., исчез. Я высказал свое предположение солдатам, но все двери вокзала оказались запертыми. В окна[х] не было видно ни одной живой души. На стук прикладами никто не ответил. Тогда я предложил предварительно справиться по телефону у начальника станции. Согласились. Для этого нужно было идти в дом, где была гостиница, в которой я жил.

Не помню, кто меня впустил и кто ответил по телефону, что в здании вокзала нет никаких юнкеров. Не помню, каким образом мы проникли в помещение вокзала. Помню только, как мы осматривали все углы, как дрожал от страха начальник или дежурный по станции, умоляя не убивать его, хотя никто и не думал покушаться на его жизнь. Доносившиеся выстрелы и сердитые решительные лица солдат наводили на него ужас. Я упрекал его в чем-то, невольно впадая в тон солдат, а также в том, что из-за животной трусости он не успокоил товарищей.

Произведенный тщательный осмотр всех помещений вокзала не дал никаких результатов - юнкеров не оказалось. Где-то в каком-то ящике обнаружили только несколько запрятавшихся от стрельбы солдат, которые также просили не убивать их. Дрожащих, бледных от страха, их заставили выйти из ящика. Наконец из несвязных расс[к]азов солдат выяснилось, что отряд продежурил у вокзала всю ночь в ожидании прибытия юнкеров для их разоружения и подавления какого-то бунта. К рассвету раздался, вероятно, случайный выстрел из винтовки. Дремавшие в ожидании солдаты вскочили и, не разобравшись в предрассветных сумерках, в чем дело и думая, что на них напали прибывшие юнкера, стали палить друг друга. Только теперь поняли солдаты, что они наделали, и стали испуганно оглядываться по сторонам.

Не зная как быть, я предложил им позвонить в Нижегородский Совет и вызвать оттуда членов исполкома. Но это вызвало сердитые выкрики. Солдаты боялись теперь Совета. Я стал успокаивать их, не зная как им помочь, но вместе с тем заметил, что они начали таять. Крайние убегали, бросая или унося с собой винтовки, видимо боясь последствий своего поведения. Наконец, ближайшие солдаты согласились, чтобы я позвонил исполкому. "Своя братия, все равно нужно сдаваться". Другого выхода не было видно. Так будет лучше.

Получив согласие, я прямым маршем, не оглядываясь, двинулся к телеграфной станции, находящейся где-то здесь же. Шел и думал: "Ну что если кто-нибудь из них возьмет и пальнет мне в спину?" Нет, не пальнули. А могло и это случиться, чтобы избавиться от свидетеля. Редкие теперь выстрелы раздавались откуда-то издалека. В переулке я увидел валявшийся труп солдата.

На телеграфную станцию долго не хотели впускать. Все телеграфисты и служащие пребывали в величайшем страхе, выглядывая из разных углов. Несколько пуль попало и сюда, пробив стекла окон и зарывшись в стенах. Телефон не действовал. Нужно было прибегнуть к телеграфу. Успокоив кое-как телеграфисток, я попросил позвонить в Нижний, но... и из Нижнего получилось сообщение, испугавшее телеграфистку. В городе произошло восстание, есть убитые и еще что-то, юнкера, солдаты, Совет... Не помню точно, что. И я заволновался...

Не помню, как, но кажется удалось соединиться с Советом по телефону. Я сообщил, вероятно, дежурному о том, что произошло в Кунавине, прося немедленно прислать медицинскую помощь для спасения раненых. Мне казалось, что они должны были быть в разных местах перестрелки (Убитых, помнится, было шесть солдат и одна женщина, раненых сколько - забыл). Обещали прислать кого-нибудь из членов Совета.

В кремле - ревком

Когда я вышел на площадь, чтобы сообщить обо всем ожидавшим солдатам, то на площади уже никого не было... Рассвело совсем. Какая-то баба шла с корзинами вероятно на базар, не обращая внимания на большую лужу крови, оставшуюся после унесенного нами убитого солдата. Серое лицо другого трупа было страшно. Раскрытый оскаленный рот, полуоткрытые невидящие тусклые глаза.

Я не знал, что мне теперь делать - ждать членов исполкома или ехать в Нижний. Интересно было узнать, что там произошло, и после кунавинской истории хотелось принять участие в происходящих событиях, видимо, в большевистском перевороте. Я был полон какого-то трепещущего интереса и тяготел в город.

Трамваи еще не ходили, извозчиков не было видно. Я пошел пешком и вскоре встретил небольшой отряд солдат и представителя исполкома. Я остановил его и рассказал вкратце что произошло, спрашивая вместе с тем о Нижнем. Представитель исполкома строго расспросил меня, но ничего не сказал о том, что произошло в городе. Тогда я показал ему удостоверение за подписью Луначарского. Он внимательно прочел, и глаза его блеснули другим светом, но все же он ничего не сказал. "Там увидите"...

В этот момент показался первый трамвай. Я попрощался и прыгнул в вагон. Только теперь я почувствовал радость от сознания того, что я жив. Радость жизни заполнила все мое существо, смешиваясь со жгучим интересом к тому, что произошло в городе. Мне и в голову не приходило уйти в сторону. Напротив, я жаждал активного вмешательства, жаждал подвига... Сознаюсь, как не наивно это.

В городе все было спокойно к моему большому разочарованию. Нигде не было видно никаких признаков переворота. Только в кремле¹⁴ у здания Совета чувствовалось оживление и усиление охраны. Не помню где, вероятно в Продкомитете я узнал, что власть перешла в руки ревкома. Рассказывали, что большевики окружили прибывших из Москвы юнкеров, разоружили их и бросали даже из окон зданий прямо на штыки солдат. Были убитые и раненые из числа юнкеров, посаженных в тюрьму.

Остальное помню очень смутно. Говорили, что из Москвы было получено сообщение об отправке специальной карательной экспедиции во главе с Верховским для подавления восстания. Ревком расклеил по городу воззвание к населению, призывающее к спокойствию. Помнится, ходили слухи, что между большевиками и другими партиями, представленными в Совете, произошло какое то "соглашение", на основе которого те и другие остались в Совете. Затем передавали, что соглашение это было симуляцией со стороны меньшевиков и эсеров, ожидавших прибытия отряда Верховского. В противном случае их также арестовали бы большевики. Председатель военной секции меньшевиков Налетов¹⁵ сбежал куда-то.

Я не один раз заходил в Совет, видел какие-то военные приготовления, передвижения солдат, но вероятно ничего точного не узнал, так как был в Нижнем совершенно новым человеком...

Продкомитет был по-прежнему нейтральным учреждением и пока в нем никаких изменений не произошло...

В ожидании Верховского

Перед вечером страшно утомленный и от ночных и от дневных впечатлений, я возвратился в Кунавино в свои номера и уснул мертвым сном. Вдруг опять просыпаюсь от какого-то шума. Встаю и вижу в окно, что вся площадь запружена большим отрядом солдат вперемежку с рабочими. Очевидно, шли приготовления к "приему" Верховского.

Я сейчас же вышел н[а] площадь и стал расспрашивать, в чем дело. Действительно оказалось, что избранный ревком организует отпор экспедиции Верховского. О питерском Июльском восстании¹⁶, кажется, еще ничего не было известно. Всюду среди солдат, выстраивавшихся в особом боевом порядке - полукругом к зданию вокзала - ходили агитаторы, объяснявшие солдатам ход событий и подготовлявшие их к обороне. Были здесь не только сторонники отпора Верховскому, но и противники, видимо члены Совета. В разных местах площади закипали горячие споры, победителями в которых были большевики. Слышались и "примиренческие" голоса.

Мне трудно было определить мою позицию. Я был и не в курсе дела и, хотя целиком признавал борьбу за передачу власти Советам, за свержение правительства министров-капиталистов, но мне казалось, что для этого не настало еще время. Что, быть может, это бесполезная растрата сил. Но вместе с тем, невольно подчиняясь стихийному революционизирующему движению массы, я также готов был идти с нею, так как принципиально был всецело на ее стороне. После пережитого ночью ничто не казалось мне страшным, хотя воображение и рисовало картины жестокого кровавого боя.

Я подсаживался к той или иной группе товарищей солдат, стоявших или сидевших повсюду в том боевом порядке, в котором они были расположены товарищами, носившими красные повязки на руках, и ободрял их, считая эту борьбу неизбежной...

Одна из групп солдат, среди которых, несомненно, были и "беглецы" прошлой ночи, стала выражать свое сожаление по поводу того, что не было организовано никакой санитарной помощи. Это их угнетало, и они стали проявлять ропот против организаторов. И действительно не было ни одной кареты, ни одной сестры.

- Так вот пристрелят, и подохнешь, как собака... некому будет даже раны перевязать... - говорили мне.

Многие знали о моей ночной истории, знали, конечно, и члены ревкома. И я решил обратиться к ним и взяться за организацию санитарной помощи.

Разыскав кого-то из членов ревкома, я сообщил ему о ропоте солдат и сейчас же получил согласие и указания. Мой рукав он тоже обвязал красным, нашедшимся у него в кармане. С радостью взяв на себя эту обязанность, я созвонился с кем было указано, с какими-то врачебными учреждениями, с дежурным Совета и мне удалось добиться присылки карет санитарной помощи. Это сразу подняло дух нывших от ожидания солдат.

Так мы прождали экспедицию Верховского часов до двух ночи. Солдаты засыпали, но всюду ходили часовые. Я тоже дремал. Вдруг каким-то образом стало известно, что экспедиция якобы приближается, что Верховский остановился, кажется "на одном из разъездов, около села Федякова¹⁷" за 12 верст от Нижнего... Все всполошились, момент сражения наступает. Ведутся какие-то переговоры по телеграфу... Настроение массы все росло, она сохраняла полную дисциплинированность и готовность встретить экспедицию Верховского залпами своих винтовок. Не помню, были ли другие роды оружия.

Смена власти

Только к утру все стало ясно, когда прогремел пушечный выстрел с поезда Верховского совсем с другой стороны.

С[о]противление оказалось невозможным. Власть опять перешла в руки агентов Временного правительства. Началась расправа.

Назначена была следственная комиссия.

Эта комиссия допрашивала и меня. У меня имеется предположение, что в эту комиссию входил и кто-то из большевиков.

Вот почему.

Я давал показания, держа себя не без достоинства старого революционера и не без необходимой в таких случаях тактики умолчания и сокрытия того чего не следовало говорить. Но когда прокурор (вероятно) спросил меня - соглашусь ли я опознать того "рабочего", которого я видел на площади во время само[го] расстрела солдат, если мне "предъявят несколько человек", то я к своему удивлению и удовольствию заметил, как один из членов комиссии, по-видимому рабочий, осторожно-предупреждающе моргнул мне глазами.

Я понял, что это большевик, но я и сам ни в коем случае не намерен был согласиться на такое жандармское предложение. Я ответил категорическим отказом, прямо заявив, что революционеры не могут пользоваться такими шпионскими приемами, какими пользовались в былые времена жандармы и потому отказываюсь. Очень смущенный этим заявлением прокурор пригрозил мне арестом, но я снова, поддержанный тем же взглядом, повторил свое заявление в более мягкой объяснительной форме, почему такие действия непристойны для революционера. В конце моих показаний я говорю, что вся моя роль свелась к организации санитарной помощи, и что я высказал мнение о невозможности победы большевиков в настоящий момент.

На вопрос о том, к какой я принадлежу партии, я ответил, что я член Швейцарской социалистической партии, что произвело определенное впечатление.

После совещания в отдельной комнате мне было объявлено, что я свободен.

Тот самый член комиссии, который мигнул мне глазом, горячо потом жал мне руку и шепнул, что меня хотели арестовать, но затем решили освободить. Помогла заключительная фраза моих показаний о "невозможности победы в настоящий момент".

И в этом, как и в других случаях, мне, несомненно, помогла моя принадлежность к Швейцарской партии и подписи нескольких депутатов и члена Национального совета Шарля Нэна¹⁸, в то время очень заметной в политическом мире фигуры. Ясно было, что я имею значительные связи в социалистическом мире Европы. И я этим пользовался сознательно. Подпись т. Луначарского также определяла мою партийную физиономию. В этот момент никому еще не было известно, что А.В. Луначарский был, вероятно, уже арестован в дни Июльского восстания. Допрашивали меня, я думаю, 7 или 8-го июля.

Вскоре все в Нижнем улеглось.

РГАСПИ. Ф. 70. Оп. 4. Д. 378. Л. 270-275. Подлинник. Машинопись.

• _{1. РГАСПИ. Ф. 70. Оп. 4. Д. 376-387.}
• _{2. РГАСПИ. Ф. 70. Оп. 4. Д. 378.}
• _{3. Архивные подробности биографии Злинченко см. также: РГАСПИ. Ф. 132; ГА РФ. Ф. Р-9426; РГАЛИ. Ф.217.}
• _{4. РГАСПИ. Ф. 72. Оп. 2. Д. 126. Л. 1.}
• _{5. Верховский Александр Иванович (1886-1938) - генерал-майор, военный министр Временного правительства с 30 августа по 25 октября 1917 г. В июле 1917 г. командовал войсками Московского военного округа и был отправлен на подавление восстаний в Нижнем Новгороде, Твери, Владимире и др. городах.}
• _{6. В данном контексте - уполномоченные Временным правительством люди, которые контролировали подготовку хлебозаготовок.}
• _{7. Здесь и далее изначально указывалась "продуправа". Исправления вписаны поверх текста автором. Продовольственная управа (продуправа) - исполнительный орган губпродкома (губернского продовольственного комитета).}
• _{8. Левых меньшевиков.}
• _{9. Министерство продовольствия Временного правительства.}
• _{10. Брешко-Брешковская Екатерина Константиновна (1844-1934) - "бабушка русской революции", одна из основательниц партии эсеров и активная участница революционных событий 1917 г.}
• _{11. Имеется в виду Е.К. Брешко-Брешковская.}
• _{12. Продовольственный аппарат, т.е. продовольственный комитет. - Прим. автора.}
• _{13. Старое название района Канавино в Заречной части Нижнего Новгорода. В 1917 г. пригород Нижнего.}
• _{14. "В Кремле" зачеркнуто автором.}
• _{15. Налетов Павел Федосеевич (1887-1937) - меньшевик, председатель нижегородского Совета рабочих и солдатских депутатов.}
• _{16. Речь идет об Июльском восстании 3-5 июля 1917 г. в Петрограде.}
• _{17. Федяково - ныне село в Кстовском районе Нижегородской области.}
• _{18. Нэн Шарль (1874-1926) - известный швейцарский социалист. Национальный совет - большая палата Федерального собрания Швейцарии.}