Бунт "Новой литературы"

Вопрос лишь в одном: что с "новой литературой" будет завтра?

Может ли быть что-то новее нового, какой-нибудь, простите, постпостмодернизм? И что за век наступит после Золотого, Серебряного и Бронзового века нашего искусства? Наконец, приживутся ли в будущем имена вчерашних бунтарей, рыцарей перемен, авторов того "проклятого и проклятого слова", из-за которого они выталкивались в эмиграцию, шли порой и в ссылку, лагерь, тюрьму.

"Салонами" свои чердаки, подвалы и коммуналки авторы "новой литературы" не называли. Звали "сходками", "квартирниками", "хатами", даже "толковищами", хотя по сути это были как раз литературные салоны, исчезнувшие, казалось, навсегда в начале аж прошлого века. Советской, "правильной литературе" никакие салоны были не нужны, ей хватало собраний, конференций и съездов Союза писателей. А вот писателям-неформалам, талантливой поросли, блуждавшей в поисках себя, своей манеры письма, творческого направления, адекватного их представлениям о мире, они были нужнее воздуха.

Только так и рождалась та неподцензурная литература, о которой наш рассказ сегодня: и знаменитая "Лианозовская группа", и общество молодых гениев "СМОГ", и "южинский кружок", известный в "известных кругах" как "шизоидное подполье".

Игорь Холин, гений "барачной поэзии" (Москва, Ананьевский пер., 4/2, стр. 1)

Личное имущество поэта и прозаика Игоря Холина "состояло из трех предметов: деревянная тумбочка, потертая раскладушка и пишущая машинка "Эрика"". Так пишет его друг про его "временное бездомье", до того как поэт поселился в Ананьевском. "Порывая с прошлым, - продолжает тот, - Холин прихватил с собой изысканные мелочи: трофейный помазок и опасную бритву с костяной ручкой. По утрам он гладко брился, оттягивая изящную сталь на широком ремне, обливался ледяной водой, пил крепкий чай из железной кружки и усаживался за машинку..."

Я знал, что Холин был участником знаменитой литературной "Лианозовской группы", но еще до знакомства с его "барачной" (от слова - "барак") поэзией меня, помню, поразила его фамилия - ведь есть же такой витамин холин, который, как уверяют, полезен для нервной системы и, вообразите, "улучшает память".

Уж не знаю, полезны ли для нервов стихи "Друга земного шара", как величал себя и друзей в одной из своих поэм Холин, но память о лианозовском "салоне" нам всем он явно улучшил. В тот "салон" никто не посылал с лакеем приглашений, "сигары и ликеры в них не подавались, а к заветному крыльцу их пробирались, - как пишет свидетель, - пешком в сугробах, с бутылкой водки и хвостом селедки в авоське". Но как раз там-то и "творилась" та андеграундная поэзия, которая ныне стала и уже останется очень даже "граундной", то есть по-простому - "земной". А Холин - "длинный очкарик с перчатками, в зеленой шляпе и с восторженной чувихой рядом" - пророком ее.

Он ведь стал "знаменитым" не после того, как лично - вы рухнете! - вылил вино на лысую голову всесильного тогда Никиты Хрущева, а после 1960 года, после статьи в "Известиях" "Бездельники карабкаются на Парнас". Статья, к слову, смешивала с грязью не только его, но и ныне признанных в мире "друзей земного шара" поэтов Сапгира, Еременко, Бобышева, Уфлянда и многих других.

Кого только не было рядом с Холиным в те годы, ведь после фронта (а он закончил войну в Праге, в звании капитана и с орденом "Красной звезды") и первой "подпольной славы" его вечно окружали Лимонов, Глазков, Кропивницкий, Губанов и его жена, поэтесса Алена Басилова и, конечно, великие ныне художники - Оскар Рабин, Эрнст Неизвестный и Владимир Немухин. Более того, еще на улице Мельникова, 2, или в доме N 1 на Чистопрудном бульваре, где он жил до 1967 года, к нему заходили его знакомые Илья Эренбург, Леонид Мартынов, Борис Слуцкий, Илья Сельвинский, Юрий Мамлеев, а позже - Шаламов, Горбовский, Губерман и "румяный мальчик", студент журфака Александр Гинзбург, впервые напечатавший в 1959 году в самииздатовском "Синтаксисе" стихи Холина.

Ну разве не "салон"?

Его навещал даже Назым Хикмет. Турок, как вспоминал Холин, еще в 1956-м "уверял, что через десять лет... всё будет совершенно по-другому, всех будут печатать и не надо будет писать "черные стихи". Он даже мне книжку свою подарил и нарисовал там лампочку, чтобы я, дескать, писал "посветлее"..." Но куда там, стихи, как и жизнь, рождались у Холина в Лианозове, в гнезде "ужаленных войной и лагерями", одно мрачнее другого: "Это было дело в мае, во втором бараке Рая удавилася в сарае..." А из "веселого" - разве что это: "Сегодня суббота, сегодня зарплата, сегодня напьются в бараках ребята..."

"На жизнь надо смотреть в упор", - эти слова Сапгира стали и девизом, и поэтическим лозунгом первых авангардистов. Надо очистить поэзию от эпитетов, сравнений и прочего мусора, "обветшалого груза литературщины". Вот в Лианозове и воцарилось, по их словам, "не искусство по знакомству, а знакомство по искусству..." И Холин, и все лианозовцы, взрыватели "литературных канонов", защитники "маленького человека", про которых ныне написаны книги и монографии, собиралась в "бараке N 2", у поэта и художника Евгения Кропивницкого, неподалеку от станции Лианозово, от которой и получили свое название. Но некая "тайна" моего героя заключалась и в том, что еще до образования группы, до встречи с Кропивницким капитан Холин за пощечину подлецу-сослуживцу попал на два года в лагерь, в зону, которая находилась рядом с поселком Лианозово, да и называлась так - "лианозовской зоной".

Ну не перст ли судьбы?..

Помните Холина бездомного, когда всё его имущество состояло из тумбочки, раскладушки и "Эрики"? Теперь, в последней квартире, в Ананьевском, его друг Валентин Воробьев поразился не столько "пестрому халату с драконами" на хозяине, сколько комнатам, забитым антиквариатом. "На столе, покрытом древним кавказским ковром... возвышалась груда величественных фолиантов с медными застежками вперемежку с залитыми лазурью кадилами и крестами. Сотни икон не висели по стенам, а стояли рядком, как книжки в библиотеке. Серебряные оклады, картины в облезлых рамах, колонны грампластинок" и Холин, шепчущий ему: "Крюковое письмо XVII века, двадцать цветных украшений ручной работы, ты понимаешь, старик?.."

Продавал капитан "антики", жил на это, но точнее - творил за счет этого. Ведь именно в Ананьевском Холин собирал свои сборники стихов: "Жители барака", потом "Космические стихи", а позже книги "Дорога Ворг" и "Воинрид". Здесь писал роман "Кошки-мышки", свои сценарии и попутно "принимал" в "друзья земного шара" молодых: Пригова, Жданова, Сорокина. Но мало кто знал, что, по совету того же Сапгира, он стал вдруг писать и стихи для детей, и первый сборник их, "Месяц за месяцем", вышел еще в 1960 году в издательстве "Малыш". Более того, одно из стихотворений угодило даже в "Букварь". Вот такой вот "барачный поэт".

А что же Хрущев? - возможно, спросите вы. Так вот одно время Холин служил официантом в "Метрополе" и порой обслуживал приемы в Кремле. Вот там и "пролил как-то несколько капель вина из бокала" на лысину вождя. "И что же?" - изумлялись друзья. - "Да ничего особенно, - отвечал поэт. - Поморщился, но даже ничего не сказал..."

Нет, Холин не только поэт и человек. Для нас он еще и "витамин", укрепляющий нашу память о прошлом. Необходимый русской поэзии и ныне. Кстати, его дочь, Арина, которую он воспитал в Ананьевском один (мать умерла при родах), ныне модный прозаик и, как и отец, бросает "вызов привычным общественным стандартам".

Юрий Мамлеев, пророк "русского хаоса" (Москва, Бол. Палашевский пер., 3)

Две комнатки в "коммуналке" - это разве салон? Но именно там собирались с 1960-х годов может самые оригинальные головы тех десятилетий: Венедикт Ерофеев, Гейдар Джемаль, Евгений Головин, Владимир Буковский, Александр Проханов, позднее Александр Дугин, а также, вообразите, уже знакомые нам Сапгир, Кропивницкий, Губанов.

А собирал это "шизоидное подполье" родившийся в этой квартире под новый, 1932-й год будущий прозаик, драматург, поэт и философ Юрий Мамлеев. Тоже, представьте, пророк, но пророк, как пишут ныне, "русского хаоса". "Хаос всегда побеждает порядок", - будет утверждать он потом и станет ну очень странным предводителем как раз "одного из миров русского хаоса, оказавшимся предвестником светоносного и прекрасного порядка..."

До 1994 года этот переулок назывался Южинским в честь жившего здесь актера, драматурга и директора Малого театра Сумбатова-Южина. Потому и кружок Мамлеева (сходку, квартирник, толковище) все звали "южинским", под этим именем он вошел в историю литературы.

Двухэтажный дом Мамлеева, вообще-то длинный деревянный барак на шесть квартир, не сохранился, был снесен в 1968 году, и на месте его вырос типичный 11-этажный уродец, где поселился... вот уж шутка судьбы - самый правоверный писатель СССР, да что там - дважды Герой Социалистического (читай - писательского) Труда - Георгий Марков. "Уродец" Маркова как бы придавил "южинский салон", стер с лица земли само напоминание о нем. Но вот ведь какая штука: сегодня о Маркове, председателе правления Союза писателей, почти не вспоминают, а о Мамлееве, основателе современного литературного течения "метафизический реализм", авторе романов "Шатуны", "Мир и хохот", "Другой", "Наедине с Россией", "Империя духа" и "После конца" не говорит разве что самый ленивый из русских и зарубежных читателей.

27 книг поэтической, прозаической и философской литературы, пьесы, которые идут ныне по миру, литературное течение "метафизический реализм", основанное им, и, "под занавес", разработка философской доктрины "Вечная Россия" - это всё было сделано московским учителем математики за неполные сорок последних лет его жизни. Премия Андрея Белого (1993), Пушкинская премия в Германии (2000), премия Союза литераторов "Словесность" (2002), премия Правительства России (2012), наконец, орден Дружбы (2007), полученный Мамлеевым "за заслуги в области культуры и искусства".

И всё это о том и тому, кто здесь, в бараке Южинского переулка, устраивал когда-то "сходняки" с пьяными потасовками, с сексом, которого, как известно, не было в СССР, с дикими спорами до глубокой ночи то ли о правде в литературе, то ли о литературе в правде. О неофициальном искусстве, о "самиздате". О проклятом, короче, и проклятом слове.

"Мир исчезнет... Был он или не был? - написал он в стихах. - Но из уст Кого-не-знал-никто // Потечет Невиданная Небыль, // И узнает каждый, кто есть кто".

Да в том-то и дело, что был этот мир, был! Библиотека, оставленная отцом, профессором психиатрии, сгинувшим в лагерях, публичка-Ленинка в середине 1950-х, где одно время работала мать любознательного Юры, и книги запоем - от художественных до философских и дальше, дальше - в бездну, в только что открытых тогда для читателей от мистиков Сведенборга и Бёме, до оккультистов Блаватской и Штайнера. И от сумасшедшей курилки в Ленинке до четвергового кружка сумасшедших "богемных бездельников хрущевской оттепели" в Южинском (8 звонков у входной двери). И заполночь - до мутного рассвета в помутневшей от идей (да и от водки) голове.

Так начиналась мамлеевская бездна, адская, дъявольская стихия дна...

Всё это Мамлеев описал в страшноватом своей безысходностью романе "Шатуны". Друзьям-южинцам говорил, что пишет "сатанинское Евангелие, чтобы отменить христианство" и как бы намекал, он - демон. А возможно, и верил в это, в метафизику о двух реальностях. Вот, дескать, нате, читатель, обывательскую реальность подмосковных маленьких городков, электричек и дач, а параллельно с этим примите и демоническую реальность, в которой происходят ужасающие вещи. "Но шокирует совсем не это, а то, что обе этих реальности подаются как нормальные, - утверждает Эдуард Лукоянов, писатель. - В мире Мамлеева добро и зло одинаково нормальны..."

Эту удивительную диалектику русского хаоса Мамлеев чувствовал очень тонко. Особенно четко это проявилось в 1994-м, после возвращения его из вынужденной эмиграции, где он преподавал в университетах США и Франции. Невероятно, но эта давняя его "пьяная темная эзотерика сыграла огромную роль в 90-е годы, когда именно "южинцы" - как пишут - составили один из важнейших очагов сопротивления безликой пошлости торжествующего русофобского либерализма".

Наиболее ярко это сделал Проханов, может, самый талантливый последователь Мамлеева. "Ему удалось, - утверждают ныне, - соединить гротесковый мамлеевский макабризм с живой бойцовской энергией, и на выходе получились такие бессмертные мемы, как "черная сперма фашизма""...

Да, хаос побеждает порядок. Но помните слова Мамлеева: он же, "русский хаос", неизбежно окажется и "предвестником светоносного и прекрасного порядка..." Разве не это лежит в основе мамлеевской "Вечной России" - идее, ставшей ныне мировоззрением многих.

Алена Басилова - муза "шестидесятников" (Москва, Оружейный пер., 1/34)

Эту пару двух влюбленных и безумно талантливых поэтов, после короткого брака их, можно было найти по двум домам, которые и ныне стоят в Москве. Один после развода стал жить в доме N 37 по улице Красных Зорь, а другая поселилась на Серафимовича, в знаменитом "Доме на набережной". Но познакомились они, но жили вместе и вместе, пардон, зачали "Общество гениев", в зелененькой трехэтажке на Оружейном, в доме 1/34, которого, увы, нет уже без малого полвека. Его, расширяя Садовую-Триумфалььную, снесли к Олимпиаде-80.

Но говорить мне хочется как раз о нем - об этом исчезнувшем доме, где аж три, представьте, поколения поэтов встретили свою любовь.

Я не оговорился о трех поколениях, ибо тут с 1900-х годов в 3-комнатной квартире жили с родителями две сестры Хвассы - пианистка Ида (ее имя и ныне впечатано в Доску почета Консерватории) и художница, ученица отца Пастернака - Алиса (обе - дальние родственники семьи Каган, сестёр Лили Брик и Эльзы Триоле, которые часто бывали здесь).

Уж не знаю, можно ли было назвать это "салоном", но среди гостей этого дома, сплошь молодых людей, здесь всё чаще стали появляться молодой Пастернак (он с родителями и жил буквально в двух шагах) и - такой же молодой Маяковский. Этот не просто читал здесь свои стихи, но, случалось, и писал их на каком-то "ломберном столике". Но главное: именно здесь, где отец Иды и Алисы держал портновскую мастерскую, молодой и нахальный футурист и познакомился в 1913 году с юной Эльзой Каган.

"Мне было уже шестнадцать, - вспомнила Эльза Триоле тот день, когда кто-то, "необычайно большой в черной бархатной блузе размашисто ходил взад и вперед, смотрел мимо всех невидящими глазами и что-то бормотал про себя".

И дальше:

"В тот первый раз на меня произвели впечатление не стихи, не человек, который их читал, а всё это вместе взятое, как явление природы, как гроза... Ужинали, - пишет она, - в портняжной мастерской за длинным столом. Сидели, пили чай... Я же ничего не понимала, сидела девчонка девчонкой, слушала и теребила бусы на шее... нитка разорвалась, бусы покатились... Я под стол собирать, а Володя за мной, помогать. На всю жизнь запомнились мне полутьма, портняжный сор, булавки, нитки, скользкие бусы и рука Маяковского, легшая на мою руку..."

Довольно скоро поэт станет ее любовником. Почитатели Лили Брик отчаянно отрицали, что поэт был любовником обоих сестер, но Эльза, уже в 1944-м, в книге "Тетрадь, зарытая под персиком", где все были выведены под своими именами, призналась: "В течение двух лет у меня не было никакой другой мысли, кроме как о Владимире... я жила только нашими встречами. И только он дал мне познать всю полноту любви. Физической - тоже".

Но как раз через эти два ее года, в 1915-м, в петербургской квартире Осипа и Лили Брик, последняя и "увела" навсегда от сестры поэта. Он потом назовет встречу с Лилей "радостнейшей датой", но как большой поэт тогда, на мой взгляд, и закончится. Так что все будущие беды Маяковского, включая самоубийство, начинались именно в Оружейном переулке.

Здесь же встретила свою любовь и Алла Рустайкис, дочь Иды Хвасс и режиссера Александра Рустайкиса, будущая актриса, сочинительница либретто мюзиклов и оперетт, многие годы не сходивших со сцен страны ("Ромео мой сосед", "Крыши Парижа", "Воскресенье в Риме"), и - поэтесса-песенница. Ее песни ("В дальний путь", "Паутинка", "Цвела сирень", "Уходят женщины" и особо - "Снегопад") пели в разное время Гурченко, Ободзинский, Баянова и, конечно, Нана Брегвадзе.

Но, на мой взгляд, "лучшей песней" Аллы Рустайкис стала ее дочь, рожденная в 1943-м от ее первого мужа, композитора, режиссера (в прошлом, кстати, помощника Мейерхольда) Николая Басилова.

Я говорю о знаменитой в те годы поэтессе, устроившей в этом доме, в своей 25-метровой комнате, эпатажно выкрашенной в черный и фиолетовый цвет, "литературный салон", о девочке, ставшей одной из основательниц (и тоже в этом доме!) СМОГа ("Самого молодого общества гениев", поэтического общества 1960-х), и о жене гениального поэта Леонида Губанова (который также жил здесь с 1964 года) - Елене Басиловой, которую все звали или Аленой, или "по-уличному" - просто Басей.

"От нее, - пишут знавшие ее, - сходило с ума пол-Москвы". "Ей было 17. Мальчики лежали у ее ног, как венок сонетов". И было, надо признать, отчего. В короткой по моде юбке, с летящими волосами, она то гоняла по Москве на мотоциклетке, и вереницы "первых рокеров сопровождали ее", а то, сидя в вольтеровском кресле в Оружейном, с эренбурговской трубкой в руках, четко чеканила свои ритмические стихи. Стихи ее, кстати, так и остались неопубликованными, единственный сборник их, "Комедия греха", с восторженным предисловием самого Шкловского, провалялся 17 лет и был в конце концов утерян в издательстве "Советский писатель", хотя им тогда же восхищались даже мэтры: Крученых, Чуковский, Самойлов и Светлов.

Ее салон (богемные "сборища", как называли их в КГБ) начался в 1958 году со знаменитых декламаций стихов на площади Маяковского, куда она приходила с черным пуделем в руках кормить голубей и откуда уводила молодых опальных поэтов к себе, на Оружейный. "Первой советской хиппи" назовет ее посол США, когда она придет на прием в посольстве... босиком и в длинном замшевом платье. Уже упомянутый мной художник Воробьев писал, что ее "библейское лицо" и "глаза с поволокой" зовут "в бездну", Эдуард Лимонов считал ее "эталоном богемной девушки", а поэт Владимир Алейников просто восхищался: "Была - красивой. По Хлебникову: как мавка. По-врубелевски: таинственной... Обаяние редкое. Шарм... И так просто держится! И так мила и приветлива! Настоящее чудо..."

Всё в ее "салоне" было всерьез. Завтра ведь готовим революцию против Совдепии, стихи не нужны - нужны листовки, а встречи - почти конспиративные. У всех за пазухой "нетленка", все, разумеется, гении и каждый готов и к лагерям, и к баррикадам! Трудно поверить, но здесь у девчонки бывали и дочь Цветаевой Ариадна Эфрон, и Дмитрий Лихачёв, и стареющая поэтесса Аделина Адалис, и Сергей Михалков. А молодые и самые горячие Вознесенский, Битов, Юз Алешковский, Бродский, Кублановский и Высоцкий, и наши знакомцы Холин, Мамлеев, Сапгир и Лимонов, Кропивницкий и Буковский не раз встречали здесь рассветы за бутылками вина и чтением стихов "по кругу".

Что говорить, Булат Окуджава именно в этой квартире еще в 1969-м записал на магнитофон свой первый концерт.

Я уж не говорю, что дом посещали художники, скульпторы, композиторы и актеры, каждое имя которого и ныне "на слуху": Эрнст Неизвестный, Рабин, Зверев, Шнитке и Губайдулина, Фоменко и Волчек, Юрский и Табаков, Аркадий Райкин и Людмила Гурченко. Так что "муза шестидесятников", "прекрасная дама" поэтического подполья, Алена была просто обречена встретиться здесь с "чудовищно талантливым", по словам Юрия Мамлеева, поэтом Леонидом Губановым. Они не только влюбились друг в друга в 1964-м (поженятся в 1966-м), но как раз в этой квартире и тогда же придумали небывалую еще поэтическую группу. Ведь надо же было что-то делать, делать реально...

"Новое литературное течение уже просматривалось, но имени не имело, - вспоминал Генрих Сапгир. - Помню, сидели мы у Алены Басиловой и придумывали название новому течению. Придумал сам Губанов: СМОГ. Самое Молодое Общество Гениев, Сила, Мысль, Образ, Глубина, и еще здесь присутствовал смог, поднимающийся с Садового Кольца в окна..." Лозунгами объединения стали слова: "Оторвем от сталинского мундира медные пуговицы идей и тем!", "Будем ходить босыми и горячими!", "Лишим соцреализм девственности!". Но беда была в другом: Губанова, может, самого самобытного поэта второй половины ХХ века, лишь раз напечатали при жизни в журнале "Юность". С подачи Евтушенко и всего, вообразите, 12 поэтических строк.

...Всё закончится печально. Дом этот исчезнет в 1980-м. Брак с Губановым рухнет еще раньше. "Ах, рога, рога, рога, - напишет в стихах Басилова. - Вышла замуж за врага..." В 1967-м разгромят СМОГ. Губанов успеет еще дважды жениться, хотя стихи, как пишут, будет до конца посвящать только Алене. А потом, как Пушкин и Хлебников, в 37 лет, как и предсказывал себе, умрет. Умрет, как утверждают, "от неизвестных до сих пор причин". А Алену от высылки "за тунеядство" спасет Корней Чуковский, скажет, что она его литературный секретарь, помощница "на зарплате".

Она переживет Губанова на 35 лет. Скончается в 2018-м в знаменитом "Доме на набережной" (ул. Серафимовича, 2), куда переедет после Оружейного.

Говорят, умрет в "полном забвении". Но кто же это может знать наверняка? Как вспомнят эпоху "проклятых и проклятых поэтов", так вспомнят и ее. Ведь история вообще, и история литературы, в частности, дамой считается едва ли предсказуемой.

Неожиданной для потомков, не правда ли?