Упившись винами до бесстыдства...

Актовый зал Московского университета. Фото: из архива журнала "Родина"

Внутри "западнической партии" велись дискуссии, стоит ли предавать дело огласке⁴. Как свидетельствовал Сергей Михайлович Соловьёв, "в так называемой западной профессорской партии было много оттенков, но эти оттенки уживались в ней мирно, все стояли друг за друга горой. Но после крыловской истории отношения переменились; вражда, нарушив единство, вывела наружу оттенки, резко определила их внутри и вне. Если… Кавелин, Грановский, Редкин, Корш называли Крылова подлецом, взяточником, то Крылов с товарищами не щадил для них названия безбожников, коммунистов. Наше положение было крайне затруднительно"⁵.

Сложность положения близких Грановскому профессоров состояла в том, что западники не могли пользоваться поддержкой попечителя Сергея Григорьевича Строганова, как это было ранее, поскольку "сиятельный граф" конфликтовал с министром Уваровым и осенью 1847 года был вынужден уйти в отставку. Кроме того, в ходе конфликта выяснилось, что личностные различия, этические ценности, разное отношение к профессорской службе - это нечто более существенное, чем поколенческое единство профессоров строгановского призыва. Наконец, к началу 1848 года, когда в университете и Министерстве народного просвещения принимались окончательные решения по этому делу, над Европой разгорался революционный пожар, что ещё более оттеняло смысл происходившего в Московском университете. Профессора-западники читали "Псалтырь по Западу", по выражению Михаила Петровича Погодина, преклонялись перед европейской наукой, призывали пользоваться её достижениями, а это уже было "не в тренде" наступавшей новой эпохи. В 1848 году после начала Февральской революции во Франции Соловьёв заметил друзьям: "Нам, русским учёным, достанется за эту революцию!"⁶

Что же потерял Московский университет во время крыловской истории? Стоит ли выделять это событие в истории университета, ставшее прелюдией к эпохе "мрачного семилетия"? Или же это банальный семейный скандал, раздутый "западной партией", как уверял министра народного просвещения Сергея Семёновича Уварова Погодин. Ведь в итоге через несколько лет Крылов вновь сошёлся с женой, да и провожать Тимофея Николаевича Грановского в последний путь в октябре 1855 года пришёл, то есть на микроуровне не произошло ничего сколь-нибудь значительного. А что же было на уровне университета в целом?

Попробуем рассмотреть крыловскую историю в контексте строгановской эпохи Московского университета (1835-1847). С 1835-го по 1848-й там появились 37 новых преподавателей⁷, большинство из которых на практике ознакомились с институтами, но прежде всего профессорами европейских университетов. Отправка русских учёных за границу во многом объясняется тем, что разработчики и идеологи нового университетского устава пытались с помощью университета решить проблемы устранения последствий западного влияния на русское образованное общество.

Одной из вскрытых следственной комиссией по делу декабристов причин распространения революционных идей называлось влияние частных европейских учителей и пансионов на русское дворянство. Для устранения этих последствий разрабатывались меры по централизации системы образования, перед которой были поставлены задачи по воспитанию "унифицированного" российского подданного с заданным набором характеристик, важнейшими из которых должны были быть: лояльность государству, церкви и карьерно-сословные идеалы⁸.

Однако для реализации этой идеи требовались новые учителя, которые могли бы пользоваться нравственным влиянием у представителей благородного сословия. Этим характеристикам не отвечала профессорская корпорация Московского университета 1820-х годов. Чтобы сделать обучение в университете частью карьеры, нужно было сами университеты вывести из бурсацких, семинаристских нравов предыдущей эпохи. А эти обычаи были связаны прежде всего со старой университетской профессурой, представители которой были выходцами из духовного звания, транслировавшими ценности ученического знания, в идеалах которых не присутствовала наука как исследование⁹, да и идея воспитания также была приглушена начётничеством. Между тем педагог в университете должен был отвечать на запросы новых благородных студентов, он должен был вписаться в дворянскую культуру Москвы, а его поведение и этикет должны были позволять ему на равных общаться со студентами, дворянами по преимуществу.

Вполне возможно, что новый тип профессора должен был в глазах министра Уварова и попечителя Строганова стать своеобразным русским заменителем иностранных учителей и владельцев частных пансионов для дворян. В этих профессорах должен был отсутствовать "дух 14 декабря"¹⁰. Согласно знаменитой формуле Уварова, русский учёный должен был быть "русским по духу и европейцем по образованию"¹¹, что, по всей видимости, должно было гарантировать русских студентов-дворян от крайних социальных и политических идей, исходящих от Запада. В этой схеме, обязанные своей карьерой университетскому и министерскому начальству русские профессора должны были воспитывать русских студентов-дворян в традициях "православия, самодержавия и народности", соединяя это воспитание с наукой. С точки зрения Уварова, должно было наметиться сближение между представителями умственного слоя и властью.

Однако на практике эти задачи пришли в соприкосновение с ценностями самозабвенного служения и отречения ради науки, о чём осознанно писал Грановский в письме к немецкому профессору Карлу Вердеру 4 октября 1843 года: "Никогда не понимал я так хорошо того, что вы мне тогда часто говорили: работать и отрекаться. В конце концов, не остаётся делать ничего другого. Я уже отказался от стольких надежд моей юности; мне остаётся только отказаться и от самой юности, и я скоро принесу и эту жертву, потому что сердце моё, я это чувствую, стареет и устаёт. Печально наше время, и особенно в моём отечестве. До дела не достигаешь и однако ж желаешь внутреннего мира. Напряжённая деятельность истомила бы меня гораздо менее, чем это стремление без имени и цели. Испытали ли Вы то же самое? Есть люди, которые легко примиряются; для меня примирение едва ли возможно. Друзья называют меня мечтателем, но я думаю, что болезнь моя иная, а не мечтательность. Для последней у меня нет ни времени, ни склонности… Я работаю, впрочем, насколько возможно работать в России, и твёрдо верю в лучшую будущность, не для меня лично, но для тех, которые явятся на свет позднее. Им все дастся дёшево и хорошо"¹². Коллеги и студенты Грановского улавливали у него те же идеи¹³.

Актовый зал Гейдельбергского университета. Фото: из архива журнала "Родина"

В результате Уваров, и Грановский, хоть и апеллировали оба к традициям Просвещения, понимали эти традиции по-разному. Если министр находился в рамках "регламентированного просвещения" австрийского образца, то русские профессора прививали интерес к ценностям классического университета¹⁴. Это привело к очень своеобразной эпохе в истории Московского университета, которая оказалась внутренне противоречивой.

Во-первых, неустойчивой оказалась конструкция, в которой попечитель Строганов, сделав ставку на молодых учёных университета, готов был пожертвовать старой профессурой. Резче всего это расхождение проявилось в серии конфликтов молодых профессоров с Погодиным¹⁵.

Погодин считал в своих профессорских обязанностях главным именно службу государству. Хорошо её выполняя, воспитывая студентов, в том числе и наукой (стоит отметить, например, занятия профессора со студентами в его доме с древними манускриптами под портретом Шлёцера), он рассчитывал на ответные любезности со стороны государства. Молодые профессора идее Погодина противопоставляли идею служения науке ради будущего и студентов. Служба государству была им неинтересна, они готовы были ей жертвовать. Даже под угрозой уголовного преследования В. С. Печерин писал Строганову о невозможности своего возвращения на службу. Он принял решение эмигрировать, поскольку считал, что заниматься наукой в России невозможно. В письме Строганову он сообщал, что страшится превратиться в "благонамеренного старого профессора, насыщенного деньгами, крестиками и всякою мерзостью", называл старых профессоров "людьми без верований, без Бога, живущими лишь для того, чтобы копить деньги, откармливаться как животные"¹⁶. Безусловно, позиция Печерина весьма индивидуальна. Однако ровно те же мысли будут повторены в письме-манифесте от имени всех молодых профессоров Грановским¹⁷.

Далее, для Погодина студенты были источником дополнительных доходов. С помощью поступавших в университет он поправлял семейный бюджет, создав пансион для желающих подготовиться к экзамену. Студенты переводили для Михаила Петровича иностранную литературу, в том числе и ту, которая была ему необходима для его научных занятий. Погодин смотрел на студентов как начальник на подчинённых, хотя, в отличие от профессоров своего поколения, безусловно, делал шаг навстречу им¹⁸. Молодые профессора, напротив, пытались служить для студентов и создавали отсутствовавшую в Москве инфраструктуру научных исследований. Они приглашали студентов на беседы домой, допускали их к пользованию своими частными библиотеками, заставляли участвовать в салонных спорах в избранном и семейном кругах¹⁹. Задача их заключалась не в том, чтобы заработать на студентах, хотя финансовый вопрос остро стоял и перед ними, а в том, чтобы приобщить студентов к новым ценностям. Профессора пытались заработать у студентов авторитет, славу нравственной личности, в услугах которой нуждается просвещённое общество. При этом московским Грановскому казалось, что он поступает точно так же, как его учителя - немецкие профессора, например, Нибур, статью о котором написал Тимофей Николаевич²⁰, или как Вебер, с которым его связывала близкая дружба²¹.

С целью поддержания высокого нравственного авторитета профессора Московского университета и стали инициатором коллективной отставки в 1847 году²². Поводом послужили бытовые проблемы, взорвавшие кружок молодой профессуры. Жена Крылова, Любовь Корш, после того, как муж в пьяном виде таскал её за косу, бежала от него к своей сестре Антонине, бывшей замужем за К. Д. Кавелиным. Узнав об этом событии, друзья Кавелина - Грановский, П. Г. Редкин и Е. Ф. Корш - отказались преподавать в университете вместе с человеком, запятнавшим нравственные ориентиры профессорской корпорации. Крылову ставилось на вид негуманное отношение к жене, взяточничество. В результате конфликта все вовлечённые в него лица прекратили чтение своих лекций в университете, что продолжалось около трёх месяцев.

Вскоре конфликт перерос в острую стадию, превратившись в вопрос о возможности профессоров каким-либо образом отстаивать свои требования во взаимоотношениях с администрацией. Враждующие стороны пытались привлечь на свою сторону влиятельных сторонников.

Противники Крылова надеялись на Строганова. Тот не любил скандалов, не ожидал его от близких ему лиц и первоначально весьма насторожённо отнесся к сообщениям противников Крылова. Однако летом 1847 года, когда попечитель досконально разобрался в деле благодаря своему помощнику П. Д. Голохвастову, он стал ближе к противникам Крылова, правда, не смог добиться перевода дебошира в Казань. Причина была в том, что министр Уваров, к тому времени находившийся в сложных отношениях с попечителем, изначально был информирован о конфликте Погодиным, который принял сторону Крылова.

Актовый зал Берлинского университета. Фото: из архива журнала "Родина"

Профессора-западники написали коллективное письмо ректору об отставке и информировали о случившемся попечителя: "…Наши мотивы Вам известны, господин граф. Не без внутренней борьбы и огорчения решили мы действовать таким образом, как мы поступаем. Мы ставим под удар не только наше материальное состояние, но, возможно, мы разрушаем и наше душевное состояние, отрекаясь от деятельности, которую мы не имеем надежды обрести где-нибудь ещё. Однако я могу сказать за себя, так же, как и за моих друзей, что эти соображения имеют на нас только то влияние, что мы боимся поставить Вас в неловкое положение. Эта боязнь заставила нас колебаться и ждать до сего момента. Теперь, когда наши рапорты об отставке отправлены, мы можем говорить открыто о нашем уважении и преданности к Вам лично.

Мы бы организовали разбирательство и не прибегая к Вашему вмешательству, но характер профессора Крылова сделал это невозможным. Не пеняйте нам на то, что мы этого хотели. Мы научились ценить счастье служить под началом такого человека как Вы, и каковы бы ни были наши дальнейшие жизненные пути, мы пронесём глубочайшую благодарность, как потому, что каждый из нас лично обязан Вам, так и за всё то, что Вы сделали для образования и будущего нашей страны. Мы оградили бы Вас от вмешательства в эту печальную историю. Таковы были наши намерения с самого начала. Однако бесстыдство профессора Крылова сделало это невозможным. Его навязчивое желание сохранить место, которое, по нашему мнению, он обесчестил, наложило на нас обязанность публично протестовать.

Мы очень хорошо осознаём все последствия поступка, который стоит вне обычаев нашего общества. Не личная ненависть вооружила нас против профессора Крылова. Он находил в нас пламенных защитников до тех пор, пока его вина не была доказана. Даже в настоящий момент мы готовы отдать справедливость его талантам, но мы полагаем, что мы можем сказать без выспренности, что он не достоин того, чтобы мы были его коллегами. Можно было бы упомянуть других членов университета, качества которых вызывают сомнения, но это люди другого поколения, люди устарелые по сравнению с нами, и с которыми мы не можем иметь ничего общего. Но случай профессора Крылова другой. Он был одним из тех, кто внёс наибольший вклад в возрождение университета. Он был одним из самых замечательных представителей новых научных тенденций; он не может скрыться за своим возрастом и за своей ничтожностью. Тем не менее этот человек допустил грубое обращение со своей женой и посвятил весь город в секреты своих постыдных сделок со студентами.

Покидая университет, мы уносим с собой сознание, что оказали ему некоторые услуги нашим присутствием и, возможно, ещё более тем, как удаляемся из него. Мы знаем, что наши места недолго останутся незамещёнными. Мы сделали всё что могли, чтобы приготовить своих преемников. Более молодые, более богатые в средствах к развитию, которых мы были лишены с самого начала, они не заставят сожалеть о нас с точки зрения науки и талантов, но они отдадут должное примеру, который мы им передаём. Этот пример не пропадёт для юных поколений. Они увидят, что отныне профессор не может быть порочен безнаказанно, если даже, по-видимому, внешне наказание и не настигнет его. Они будут иметь более веры в своих будущих воспитателей, вспоминая о тех, которые принесли в жертву всё своё настоящее и будущее чувству своего долга относительно университета"²³.

Способы разрешения конфликта разбирались в переписке нового попечителя Голохвастова и Уварова. Голохвастов докладывал министру, что "нет никаких сомнений в виновности профессора Крылова как в отношении частной жизни, так и в исполнении его службы"²⁴.

Новый попечитель готов был уволить Крылова немедленно, однако для того, чтобы это не выглядело уступкой, он предлагал немного затянуть время и вместе с дебоширом наказать и его противников. В результате Кавелин и Редкин, дочитав курсы, были уволены из университета, Грановский как не выслуживший положенный за заграничное путешествие двенадцатигодичный срок, был оставлен в университете. Крылов вообще не был подвергнут наказанию. Конфликт был решён в соответствии с логикой законов о службе, на чём настаивал Голохвастов, смысл протеста профессоров-западников в такой системе ценностей потерялся.

Окончание крыловской истории хорошо показывает, что молодые профессора (особенно Грановский, который и в начале своей карьеры был требователен к начальству²⁵) явно переоценили свои силы.

В результате ухода молодых профессоров из университета, ценности, исповедуемые ими, из университета стали смещаться в салоны, что способствовало созданию насыщенной общественной реальности рядом с университетом.

Определённый урок извлекли из крыловской истории и пострадавшие в ходе конфликта. Так, Кавелин стал автором самого радикального варианта университетского устава при его подготовке в конце 1850-х годов. Он требовал передать широкие полномочия по управлению университетом профессорской коллегии²⁶, ввести коллективную ответственность профессоров за судьбы университета. Это походило на административную утопию и стало одной из причин слабости университетского устава 1863 года.

Ещё одним следствием "истории" стало студенческое поклонение профессору, мученику ради науки. Именно студенты по-особому прочли разыгравшуюся драму и взяли на вооружение метод коллективной отставки и коллективного ходатайства о своих правах. Скажем, студент университета (1847-1848) Б. Н. Чичерин в 1866-1868 годах при первых сложностях во взаимоотношениях с университетской администрацией повторил опыт своего учителя Грановского, уйдя в коллективную отставку вместе с друзьями²⁷. Фактически, несмотря на видимое поражение западников, у студентов сформировался запрос на профессоров нового типа, похожих на Грановского²⁸.

В общем, крыловская история явно стоит у истоков профессорского либерализма или академизма как явления университетской жизни. Представители этого движения мечтали о дебюрократизации университета, "самоуправлении"-"автономии", стояли у истоков особых отношений профессоров и студентов, создавали семинары, научные общества, поддерживали формирование корпоративного духа и корпоративных организаций для студентов. Для профессоров-академистов было важно, чтобы студенты, "страдающие от русской действительности", хотя бы на время - время своей учёбы в университете, почувствовали особый статус университетского человека, свободного от банальностей жизни и её мелочей, оказались способны на поступки²⁹. Такие, какие были у поколения 1840-х годов, воспитанного умершим в 1855-м Грановским и принявшего активное участие в подготовке реформ Александра II³⁰.

• _{1. Статья написана при поддержке РГНФ в рамках проекта 14-01-00374-а.}
• _{2. Чичерин Б. Н. Москва сороковых годов. М. 1997. С. 63-64; Афанасьев А. Н. Московский университет (1844-1848)//Московский университет в воспоминаниях современников. М. 1989. С. 249-280; Соловьёв С. М. Мои записки для детей моих, а если можно, и для других. Ростов-на-Дону. 1997. С. 121-123, 125.}
• _{3. Письмо В. П. Боткина В. Г. Белинскому и П. В. Анненкову//Боткин В. П. Литературная критика. Публицистика. Письма. М., 1984. С. 275; Письмо К. Д. Кавелина С. С. Уварову//Вестник Московского университета. Серия 8. История. 1990. № 2. С. 109-112; Черновик письма Т. Н. Грановского С. С. Уварову//Тимофей Николаевич Грановский. Публичные чтения. Статьи. Письма. М. 2010. С. 386-387.}
• _{4. Б. Н. Чичерин вспоминал: "При таких обстоятельствах между профессорами, дорожившими честью своей корпорации, естественно, возник вопрос: возможно ли служить с человеком, до такой степени себя замаравшим? Мнения раздвоились; одни утверждали, и не без основания, что ссора Крылова с женой дело совершенно частное, до университета вовсе не касающееся, и что поднимать тревогу из-за семейной распри не следует. Что же касается до взяточничества, то доказательств, в сущности, не представлено. Другие, напротив, думали, что университетская корпорация, только оставаясь нравственно чистой и не терпя внутри себя прокажённых членов, может сохранить вполне своё значение и своё влияние на молодёжь. Последнее мнение победило; всех более кипятился Кавелин. Решено было заявить начальству, что если Крылов не выйдет из университета, то Грановский, Редкин, Кавелин и Корш принуждены будут подать в отставку". (Чичерин Б. Н. Указ. соч. С. 64).}
• _{5. Соловьёв С. М. Указ. соч. С. 125.}
• _{6. Там же. С. 138.}
• _{7. Список см. в: Петров Ф. А. Формирование системы университетского образования в России. Т. 4. Ч. 1. М. 2003. С. 522-550.}
• _{8. См.: Шевченко М. М. Сергей Семёнович Уваров//Российские консерваторы. М. 1997. С. 99, 100, 106, 112-114.}
• _{9. См., напр.: Герцен А. И. Былое и думы, М. 1969. С. 112}
• _{10. Именно такую характеристику дал Уваров на проект создания Грановским журнала "Московское обозрение". Подробнее см.: Шевченко М. М. Конец одного Величия. Власть, образование и печатное слово в Императорской России на пороге освободительных реформ. М. 2003. С. 81-82.}
• _{11. См. соответствующий сборник, подготовленный по материалам конференции в Санкт-Петербурге, проведённой ГИИМ: "Быть русским по духу и европейцем по образованию". Университеты Российской империи в образовательном пространстве Центральной и Восточной Европы XVIII - начала XX в. М. 2009.}
• _{12. Станкевич А. В. Тимофей Николаевич Грановский. М. 1869. С. 106, 131.}
• _{13. См.: Цыганков Д. А. Традиции Т. Н. Грановского и формирование "московской школы историков": складывание профессиональной научной среды в Московском университете как проблема трансфера культур//"Быть русским по духу и европейцем по образованию". С. 244-262.}
• _{14. О модели университетов Австрийской империи в сравнении с Берлинским университетом см.: Андреев А. Ю. Российские университеты XVIII - первой половины XIX века в контексте университетской истории Европы. М. 2009. С. 285-302, С. 503-524.}
• _{15. См. об этом: Цимбаев Н. И. Сергей Соловьёв. М. 1990. С. 150-171; Умбрашко К. Б. М. П. Погодин: Человек. Историк. Публицист. М. 1999. С.165-170; Павленко Н. И. Михаил Погодин. М. 2003. С. 76-158.}
• _{16. Письмо к графу С. Г. Строганову от 23 марта 1837 г.//Русский архив. 1870. Вып. 11. Стлб. 2135.}
• _{17. Тимофей Николаевич Грановский. Публичные чтения. Статьи. Письма. С. 386-387.}
• _{18. Бестужев-Рюмин К. Н. Биографии и характеристики (летописцы России) М. 1997. С. 249-250.}
• _{19. Университет в Российской империи XVIII - первой половины XIX века. М. 2012. С.624-630.}
• _{20. Грановский Т. Н. Бартольд Георг Нибур//Тимофей Николаевич Грановский. Публичные чтения. Статьи. Письма. C. 127-161.}
• _{21. Кореева Н. С. Т. Н. Грановский в Берлине (по материалам эпистолярного наследия)//Тимофей Николаевич Грановский: идея всеобщей истории. М. 2006. С. 118-137.}
• _{22. См.: Цыганков Д. А. Старое и новое в университетских конфликтах Московского университета в 1840-1850-х гг.//XVIII Ежегодная Богословская конференция Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Материалы. Т. 2. М. 2008. С. 74-78.}
• _{23. Тимофей Николаевич Грановский. Публичные чтения. Статьи. Письма. С. 386-387.}
• _{24. ОПИ ГИМ. Ф. 404. Ед. хр. 56. Л. 86-87.}
• _{25. Ср. с письмом к сестре от 28 января 1840 г.: "Меня заставляют работать как лошадь, меня поздравляют с тем, как я исполняю свою задачу, и мне отказывают во всём, чего я требую в свою очередь. Между прочим, я лишился, не знаю почему, почти тысячи рублей, которую должен был получить от казны. Это не безделица в настоящих моих обстоятельствах, когда я получаю только 3000 в год (асс.); но лишение денег не оскорбило бы меня так, если б вместе с этим не были нарушены мои священнейшие права…. Я скорее готов потерять место, чем быть игрушкою кого бы то ни было…. Во всяком случае, я не уступлю, и если будут продолжать делать мне мелочные неприятности, я выскажу им правду начистоту… Трудно бороться с начальниками, но по крайней мере я заставлю их услышать голос честного человека: им не часто это случается"//Станкевич А. В. Указ. соч. С. 108-109.}
• _{26. См. Эймонтова Р. Г. Университетская реформа 1863 г.//Исторические записки. Т. 70. М. 1961}
• _{27. Антощенко А. В. Это был неслыханный в летописях университета скандал" (о "восстании" профессоров Московского университета в 1866 году)//Историк и его эпоха. Тюмень. 2007. С. 21-23.}
• _{28. Свешников А. В. Миф о Грановском. Попытка дискурсного анализа//Тимофей Николаевич Грановский: идея всеобщей истории.}
• _{29. Ср. с письмом Грановского к Н. Г. Фролову и Е. П. Фроловой от 4/16 января 1840 г.: "Окружающее меня здесь нерадостно. В университете у нас есть движение вперёд, жизнь, но в этой жизни есть что-то искусственное. Студенты занимаются хорошо, пока не кончили курса; по выходе из университета лучшие из них, те, которые подавали наиболее надежд, пошлеют и теряют участие к науке и ко всему, что выходит из круга так называемых положительных интересов. Их губит материализм и безнравственное равнодушие нашего общества. Вот почему университетская жизнь мне кажется искусственною, оторванною от остального русского быта"//Тимофей Николаевич Грановский. Публичные чтения. Статьи и письма. С. 345.}
• _{30. Петров Ф. А. Российские университеты 40-х годов XIX века и деятели Великих реформ//П. А. Зайончковский. 1904-1983. Статьи, публикации и воспоминания о нём. М. 1998.}