СССР: номенклатура или партийная элита?

Советское общество стало изображаться как возврат к традиционному (например, к эпохе "Московского царства"), акцентировалась жёсткая элитарность советского режима, якобы закрывавшего доступ к власти для подавляющего большинства населения страны. Номенклатура явно демонизировалась, представая как некий особый феномен, переплавлявший общество по своему образу и подобию¹. Сложившиеся концепции являются, на наш взгляд, не вполне адекватными, они нуждаются в уточнении или даже пересмотре.

"Номенклатурный социум" в описаниях исследователей предстаёт, как правило, неконкретно; количественный и качественный состав его существенно варьируется у разных авторов в зависимости от интерпретации². Понятие номенклатуры часто употребляется "автоматически", как символ, образ элиты власти, не требующий конкретного анализа, или же в номенклатуре пытаются увидеть некую "подлинную" правящую элиту (класс).

Между тем зримая в своей деятельности и доступная для эмпирического анализа политическая элита в СССР представляла собой партийную элиту, функционировавшую как персональное и организационное воплощение партии. Именно в качестве участников партийного механизма представители элиты, рассредоточенные в различных непартийных структурах, получали доступ к принятию политических решений и связывались в единое целое. Понятие "партократии" (в смысле власти представителей партии) с этой точки зрения более адекватно, и вытеснение его понятием номенклатуры лишь затемнило суть режима. Коммунистическая элита представляла собой сравнительно простую моноорганизованную систему, построенную на связи "партия - элита", что, тем не менее, не означало её монолитного единства.

В период формирования коммунистической элиты, особую роль в котором сыграли "переходные" 1920-е годы, её "партийный характер" выступал наиболее чётко. Уже в первое послереволюционное десятилетие работа в советских и хозяйственных органах стала восприниматься как "низшая категория" партийной работы по сравнению с "чисто партийной работой" в губкомах, обкомах, ячейках, ЦК партии. "Без губкомов, - констатировал на ХII партсъезде Г. Е. Зиновьев, - мы не можем провести ни натурналога, ни регулировать заработную плату, ни руководить хозяйством… Разделение труда - да, разделение власти - нет"³. "Советско-административные органы" фигурировали в партийных резолюциях наряду с кооперацией, профсоюзами и другими организациями, по отношению к которым осуществлялось партийное руководство, что подчёркивало дистанцию. Коммунисты, занимавшие руководящие должности в непартийных институтах, подчинялись нормам внутрипартийной жизни и лицам, стоящим выше их именно в партийной иерархии. Е. А. Преображенский с возмущением заявлял, что 18 тысяч членов партии, входивших в аппарат, минус те, кто не играл ответственной роли, отвечали за всю партию и дистанцировали себя даже от тех членов партии, которые занимались руководящей работой в других областях⁴.

Формирование же номенклатуры началось в первой половине 1920-х годов по инициативе высшего партийного руководства⁵. Номенклатурными (т. е. замещавшимися партийными органами) являлись руководящие должности в хозяйственных, торговых, административных, просветительских учреждениях, в советах, профсоюзах и других массовых организациях. Так, среди первоначально определённых ЦК 3500 руководящих должностей, замещение которых должны были производить политбюро или оргбюро ЦК, и 1500 должностей, замещавшихся "с уведомления" ЦК, соответственно 55,5 процента и 60,4 процента составляли должности в органах ВСНХ и торговых организациях. Остальные распределялись между НКПС, Наркомземом, НКИД, административными, просветительскими и "прочими" учреждениями⁶. В расширявшуюся номенклатуру постепенно вошли все основные кадры госаппарата, дипломаты, руководители массовых организаций, все директора - заводов, фабрик, школ, театров, совхозов, институтов, - все председатели - колхозов, союзов, комитетов, обществ, - все начальники - милиции, вокзалов и пр., - все главные специалисты - главврачи, главные инженеры и главные бухгалтеры. При этом среди представителей номенклатуры было немало беспартийных⁷.

Номенклатура целенаправленно формировалась как "вспомогательный" управленческий слой, долженствовавший обеспечить контроль и эффективное партийное руководство во всех непартийных структурах. Изначально этот слой был дистанцирован от партийных комитетов, имел подчёркнуто подчиненное значение, сами по себе номенклатурные должности доступа к принятию политических решений не давали. По свидетельству Абдурахмана Авторханова, на рубеже 1920-1930-х годов слово "актив" чётко определяло круг лиц, имевших доступ к принятию решений, причем не все номенклатурные работники входили в актив, а лишь те, кто мог участвовать на собраниях партактива, получив персональное приглашение от партаппарата. Приглашали же лишь "избранных", числившихся "без минусов" в списках особых секторов партийных комитетов. Слово "активист" символизировало собой принадлежность к партийной элите; чтобы сделать какую-либо карьеру в партии и государстве, коммунист должен был попасть в этот "актив"⁸.

Впоследствии партийная элита, как правило, выходила из рядов номенклатуры, а ключевые номенклатурные должности были обязательно представлены в составе парторганов. Однако всё это не означало принципиальных изменений сути политического руководства вплоть до второй половины 1980-х. Так, в 1950-1980-е годы основная доля власти была чётко сосредоточена в руках партбюро разных уровней и их штатного аппарата. Выборные парткомы, членами которых, как правило, являлись номенклатурные работники, играли второстепенную роль по сравнению с профессиональными работниками партаппарата. Согласно секретному регламенту работы аппарата одного из обкомов партии, утверждённому в 1986 году, на заседаниях бюро и секретариата обкома право постоянного присутствия имели лишь несколько представителей непартийных структур ("силовики" и председатель комитета по телевидению и радиовещанию); присутствие же других номенклатурных работников должно было в каждом конкретном случае согласовываться с секретарём обкома КПСС⁹.

Неоднородность "номенклатурной элиты" обнажилась в период "перестройки", когда ослабление привычных центров власти привело к раздвоению элитных структур, в ходе которого номенклатура как слой госчиновников и администраторов стала дистанцироваться от партаппаратчиков. Появилась проблема "непрестижности" именно партийной работы¹⁰.

В течение длительного периода существования советской системы менялись параметры соотношения "элита - номенклатура". Например, соотношение в ЦК профессиональных работников партаппарата и лиц, занимавших должности в госаппарате и хозяйственных органах, менялось так: в 1939 году соответственно 38 и 44 процента, в 1952-м - 57 и 35 процентов, в 1966-м - 34,3 и 53,2 процента, в 1986-м - 36,7 и 46,6 процента, в 1990-м - 41,5 и 39,2 процента¹¹. Однако эти перемены не свидетельствовали о принципиальных изменениях роли парторганов по сравнению с непартийными структурами. Так, резкое увеличение доли госчиновников и хозяйственников в 1966 году произошло прежде всего за счёт падения доли местных секретарей в ходе замены выдвиженцев Хрущёва и отнюдь не свидетельствовало о падении роли партийных функционеров. Хрущёвская эпоха продемонстрировала тенденцию к усилению влияния партаппарата - именно тогда парторганизации получили не только нормативно закреплённое, но реально действующее право контроля над администрацией большинства предприятий и учреждений (впоследствии ещё расширенное). С другой стороны, изменение соотношения должностей в пользу партийных в 1990 году произошло на фоне стремительного падения влияния партии и утраты контроля над номенклатурой. Показательно, что смена режима в 1990-е годы не потребовала (и не должна была потребовать) устранения всех номенклатурных работников со своих должностей, ограничившись сменой вывесок учреждений или сфер деятельности. Ликвидирована была не номенклатура как широкий слой администраторов и хозяйственников, а партийная элита как специфически организованная правящая группа, составлявшая несущую конструкцию режима.

Особое значение имеет тот факт, что номенклатура как слой лиц, занимавших ответственные должности, являлась промежуточным звеном, а не самостоятельным источником рекрутирования правящей группы. Типичные карьеры демонстрировали неоднократное переплетение партийных и номенклатурных должностей. Результаты изучения карьер представителей высшего партийного руководства с 1953 по 1990 год, приводимые Ольгой Крыштановской, свидетельствуют о чёткой тенденции увеличения доли лиц, попавших туда с партийной работы. Кроме того, доля лиц, имевших опыт работы в партийном аппарате, всегда оставалась очень высокой (в среднем 86,2 процента)¹². По нашим подсчётам, почти половина состава политбюро и секретариата ЦК 1990 года были лицами, выдвинувшимися по партийной линии и не имевшими в биографических данных внушительного списка управленческих должностей. В то же время, например, из 695 первых секретарей горкомов и райкомов Украины конца 1980-х 267 до этого работали руководителями предприятий и организаций, 179 занимали должности начальников крупных цехов, главных специалистов¹³. В целом схема "партия - номенклатура - элита" не имела чёткого линейного характера.

Биографические данные деятелей ЦК за весь период существования режима преимущественно содержат примеры восхождения к вершинам политической власти выходцев из рабочих и крестьян¹⁴. Если среди членов ЦК 1924 года выходцы из рабочих и крестьян составляли 54,4 процента (рабочие - 34,4 процента), то в составе ЦК 1939 года при сохранении доли выходцев из рабочих приблизительно на уровне 1924-го доля выходцев из крестьян увеличилась в 1,5 раза, в основном за счёт уменьшения доли выходцев из семей служащих, а в 1966 году уже более 70 процентов членов ЦК были детьми крестьян и рабочих, преимущественно низкоквалифицированных. Соответствующие цифры на 1981 и 1986 год - 80,4 процента и 72,7 процента - особенно впечатляют в сравнении с долей выходцев из семей "высококвалифицированных работников умственного труда" - 0,0 процента и 6,2 процента¹⁵. Даже в составе "принципиально обновлённого" высшего партийного руководства (политбюро и секретариат) 1990 года оказалось, по нашим подсчётам, более половины лиц, чётко указавших на рабоче-крестьянское происхождение и (или) начинавших свою трудовую деятельность рабочими и крестьянами. Таким образом, тенденция рекрутирования политической элиты за счет выходцев "из низов" проявлялась вплоть до конца 1980-х.

Отдельные номенклатурные группы могли воспроизводиться непосредственно за счёт самого номенклатурного слоя, из семей, занимавших социально привилегированное положение (в дипломатической, военной областях, в сфере науки и культуры). Однако, по негласному правилу, выходцы из элитарных семей, оставаясь в этих привилегированных "заповедниках", не могли рассчитывать на получение доступа к политической власти, к выборным партийным должностям. В этой связи важно ещё раз подчеркнуть целесообразность различения понятий политической элиты и номенклатуры. Акцентирование внимания на номенклатуре, элементах её самовоспроизводства затемняет справедливо звучавший тезис о широкой социальной базе формирования политической власти. Очевидно, что в советском обществе произошло радикальное преодоление модели традиционного "правящего класса", систему рекрутирования элиты отличал процесс демократизации.

Вместе с тем низкий процент выходцев из интеллигенции ("служащих") в составе партийной элиты при значительном росте доли интеллигенции в составе населения в послевоенный период обусловливал слабое место политической системы. Интеллигенция представляла собой активную социальную силу с высокими карьерными запросами. Её представители проявляли особенно активное желание вступить в КПСС, в том числе из чисто карьерных соображений, в результате чего процент выходцев "из служащих" в партии оставался неизменно высоким, несмотря на все усилия по преимущественному приёму рабочих¹⁶. Политика "сдерживания" интеллигенции не могла не способствовать накоплению не получавшей выхода социальной энергии, проявлению раньше или позже напряжённости в отношениях власти и значительной части общества.

Важным аспектом системы рекрутирования элиты является уровень вертикальной мобильности. Период 1920-1950-х годов характеризовался очень высокой мобильностью, частой сменяемостью кадров, в том числе в результате политики "перебрасывания" с должности на должность, кампаний по массовому "выдвижению" на руководящие посты, а также в ходе репрессий 1930-х годов и естественной убыли партработников в военные годы¹⁷. Замедление темпов вертикальной мобильности стало ощутимым в постсталинский период, достигнув пика в 1980-е годы (время от начала трудового пути до занятия первой номенклатурной должности доходило до 20 и более лет). Вместе с тем непосредственно по партийной линии и по линии других массовых организаций период карьерного роста и в "застойные" годы занимал 12-13 лет - при 19-20 годах для научно-культурной и так называемой "старой экономической элиты", в чьих рядах и зрело, по мнению социологов, фоновое недовольство, вызванное отложенной мобильностью¹⁸.

Ситуация отложенной мобильности 1970-х - начала 1980-х годов является одним из основных источников тезиса о "закрытой элите" в СССР, несмотря на очевидность связи ситуации с конкретным периодом брежневского "застоя". Так, при Хрущёве и в первые годы правления Брежнева происходила ротация большого числа кадров в центре и на местах. В частности, в 1961 году было заменено сразу 60 процентов членов ЦК. Достаточно высокий процент переизбрания фиксируется вплоть до начала 1970-х, и лишь "зрелый" брежневский период отмечен "стабильностью кадров". Однако даже распространённый тезис о преобладании в руководстве этого периода поколения, выдвинувшегося в конце 1930-х годов, не находит статистического подтверждения: к началу 1980-х это поколение составляло лишь пятую часть "элиты ЦК"¹⁹.

При Горбачёве началась перетряска кадров, сравнимая по масштабу лишь со сменой партийных поколений конца 1930-х. Во всех звеньях партаппарата кадровый состав руководства к концу 1980-х годов обновился более чем на 75 процентов²⁰. Средний возраст членов ЦК, избранного на ХХVIII съезде в 1990-м, составил впечатляющую для постсталинских десятилетий цифру 49 лет (для сравнения - в предыдущем, "обновлённом", ЦК - более 58 лет, в ЦК 1939 года - 44 года, в 1981-м - 62 года)²¹. Таким образом, распространившиеся в литературе выводы о "неподвижности" коммунистической элиты не представляют общей картины. Реально закрытость элиты проявлялась в преимущественно кооптационном отборе (оформляемом выборами) и слабой информированности населения о её жизнедеятельности.

На практике ответственные работники пытались налаживать неформальные связи, приобретавшие характер круговой поруки. Выступая с политическим отчётом ЦК на ХV съезде, Сталин прямо говорил, что даже в центре решение вопросов зачастую происходит в "семейном порядке", по принципу "я тебя не трону, и ты меня"²². Стремление разрушить "семейственность" стало одной из причин сознательного курса на "атомизацию" партийной элиты (помимо задачи уничтожить возможность создания оппозиционных группировок).

Впоследствии обозначилась тенденция к снижению доли клиентарных связей в наборе условий для карьерного роста за счёт большей значимости формальных требований к претендентам. Исследование "региональной элиты" (первых секретарей территориальных парторганизаций) демонстрирует положительное соотношение между ростом образовательного уровня и снижением роли патронажных связей в 1950-1980-е годы²³. Дж. Миллер и вовсе призвал "демистифицировать" клиентарные связи, указав, что в подавляющем большинстве отмеченных случаев личного "патронажа" речь идет о кадровой политике нового генсека, то есть о принципе подбора команды, типичном для высших эшелонов "больших невыборных организаций" во всём мире²⁴.

Характерны воспоминания Н. И. Рыжкова, свидетельствующие о специфической атмосфере в среде высшего партийного руководства 1980-х годов: "Любые отношения у "людей трёх ступенек" (имеется в виду высшее партийное руководство. - О. Б.)… за пределами рабочих кабинетов и коридоров никак не продолжались… встречаться вне рабочего времени считалось… неприличным"²⁵. Оказавшись в ЦК, Николай Иванович был неприятно удивлён разобщённостью, особым кодексом поведения, при котором деятелю его уровня невозможно было собрать даже небольшой коллектив "товарищей", чтобы отметить вместе праздник - установление более тесных личных контактов исключалось. Мемуары Евгения Зотовича Разумова, ответственного работника аппарата ЦК КПСС, содержат сведения о неудачной попытке "сплочения" партэлиты в Тамбове, где практиковались коллективные семейные обеды "вскладчину", в которых участвовали члены бюро обкома и облисполкома с супругами. "Многих это угнетало", а приехавшие в Тамбов работники ЦК предложили "покончить с этим обычаем"²⁶. Что касается официальных "званых обедов" в Кремле, встреч и проводов в аэропортах, совместной охоты, то всё это Разумов с явной горечью характеризует как "имитацию коллективности".

Столь же утрированным представляется вопрос о льготах и привилегиях партийной элиты. Как правило, всё, что имели партработники в материальном плане, предоставлялось им в качестве приложения к должности: зарплата, льготы в обеспечении жильем, медпомощью, предметами потребления. Решения о льготах были приняты уже в начале 1920-х годов. В условиях постоянных перебросок такая система обеспечения, напоминавшая армейское "довольствие", была достаточно рациональной. Кроме того, несмотря на известные примеры злоупотреблений, она в целом ставила существенные барьеры на пути накопления материальных благ и закрепления социально доминирующего положения партийной элиты. Проведённое в 1993 году социологическое исследование "высокостатусных групп" дало закономерные результаты: старая "партийная номенклатура" оказалась наименее обеспеченной частью по сравнению с бывшей "экономической номенклатурой", "номенклатурой госуправления" и тем более новоявленными бизнесменами (учитывались размеры земельных участков, наличие автомобилей и др.)²⁷.

Социальное положение бывшей политической элиты нуждается в более объективных исследованиях, в том числе и с учётом того факта, что советское общество не провозглашало себя обществом полного равенства. Если зарплата была относительно невысокой (в среднем у партработника второй половины 1980-х - 216 рублей), а ответственность и затраты рабочего времени - огромными (фактический рабочий день в партаппарате и на ответственных номенклатурных должностях зачастую длился по 12-14 часов), то система льгот и привилегий являлась необходимым фактором решения кадровой проблемы, тем более в эпоху снижения стимулирующей роли идеологии и страха репрессий. Однако, по меткому наблюдению Алексиса де Токвиля, "ненависть людей к привилегиям возрастает по мере того, как сами привилегии становятся более редкими и менее значительными"²⁸. Действительно, фешенебельный образ жизни современной элиты вызывает гораздо меньше эмоций, нежели когда-то вызывала служебная "Волга" партаппаратчиков.

В. В. Радаев справедливо отмечает, что представление о наличии в СССР привилегий только у высших чиновников является ошибочным. По сути дела, привилегии представляли собой "базовый способ распределения благ фактически для всех", а характер и масштаб получаемых благ зависел от принадлежности к конкретным корпорациям²⁹. Так, "социальный пакет" фабричного рабочего эпохи "развитого социализма" включал выделение квартиры, дачного участка, медсанчасть (при крупных предприятиях), столовую, летний оздоровительный лагерь для детей, распродажи продуктов и "ширпотреба". Скорее речь шла о том, что качество услуг в партийных санаториях, спецбольницах, спецстоловых было существенно выше, нежели в аналогичных учреждениях рядовых предприятий.

Развитие престижного потребления стало одним из параметров наметившейся в постсталинский период тенденции к самовоспроизводству номенклатуры (за счёт роста протекционизма в отношении образования и трудоустройства детей и пр.), однако эта тенденция сдерживалась системой рекрутирования элиты и требованиями партийной этики, включая контроль за "моральным обликом" коммуниста. Например, строительство или покупка собственных дач для партаппарата были запрещены, наличие собственного автомобиля вызывало вопрос "откуда деньги", вследствие чего личные машины могли себе позволить преимущественно работники международных отделов, "служившие" за границей³⁰. Наиболее существенное значение имел барьер легитимности режима, авторитета партии в обществе. Не случайно элементы самовоспроизводства номенклатуры даже в отдельных секторах, привилегии руководящих работников скрывались, а их обнародование в конце 1980-х годов произвело настоящую революцию в массовом сознании.

В сущности, до того ни сама элита власти, ни её стиль жизни не являлись значимым фактом сознания отдельно взятого гражданина, и вообще представления о "всепроникающей" партии, навеянные известной книгой Джорджа Оруэлла, явно неадекватны. Характерны воспоминания Рыжкова о периоде до 1956 года: "Существовали мы - я и партия - в каких-то разных плоскостях и не пересекались. Она была сама по себе, я - сам по себе"³¹. Приблизительно такую же картину дают и результаты социологических исследований более позднего периода, согласно которым рабочие на фабриках воспринимали "начальников" как "пришельцев", не знали ни имён их, ни должностей, номенклатура в целом воспринималась "смутно". Секретаря парткома рабочие уважали, однако желающих "выдвинуться" на партийную и комсомольскую работу было мало³². Вероятно, рабочие не считали партработу источником каких-либо "запредельных" материальных благ, которые оправдывали бы переход туда.

Такие факторы, как социальная открытость политической элиты, сменяемость преимущественно за счет представителей неэлитных групп, меры по ограничению возможностей присвоения и формирования элиты в качестве единой социальной общности, важная роль отношений "партия - элита" свидетельствуют о том, что политическое развитие в СССР шло в русле модернизационных процессов. Проблематика политической элиты в СССР может рассматриваться под углом зрения неизбежности существования в новом обществе элиты власти, которая, однако, не образует "правящий (господствующий) класс" равно в классической элитаристской или марксистской интерпретациях.

Адекватные представления о советской системе могут быть получены не на основе исторических аналогий ("бюрократическая деспотия", "Московское царство" и т.п.), а в рамках исследования различных форм модернизационных изменений, анализа глобального процесса демократизации, одним из ответвлений которого стала советская модель.

• _{1. Восленский М. Номенклатура - господствующий класс Советского Союза. М. 1991; Согрин В. Политическая история современной России. М. 1994; Чешков М. А. Развивающийся мир и посттоталитарная Россия. М. 1994; Афанасьев М. Клиентелизм и российская государственность. М. 2000; Гаман-Голутвина О. В. Политические элиты России. Вехи исторической эволюции. М. 2006 и др.}
• _{2. Восленский М. Указ. соч. С. 150-153; Оников Л. КПСС: анатомия распада. М. 1996. С. 136-137; Доган М., Хигли Дж. Роль политического класса в смене режимов власти//Мировая экономика и международные отношения. 1998. № 3. С. 104; История государственного управления в России. М. 2002. С. 311, 344 и др.}
• _{3. ХII съезд РКП(б). Стенографический отчёт. М. 1968. С. 47.}
• _{4. ХIII конференция РКП(б). Стенографический отчёт. М. 1924. С. 11.}
• _{5. См.: Коржихина Т. П., Фигатнер Ю. Ю. Советская номенклатура: становление, механизмы действия//Вопросы истории. 1993. № 7.}
• _{6. Руководящие кадры РКП (большевиков) и их распределение. М. 1924. С. 14.}
• _{7. Оников Л. Указ. соч. С. 136-137.}
• _{8. Авторханов А. Технология власти//Вопросы истории. 1991. № 2-3. С. 135.}
• _{9. Оников Л. Указ. соч. С. 33-34.}
• _{10. См. Спирин А. А. Развитие демократических начал в кадровой работе//Кадровый корпус: опыт, суждения, проблемы. Киев. 1990. С. 69-70; Саква Р. Режимная система и гражданское общество в России//Политические исследования. 1997. № 1. С. 75.}
• _{11. Подсчёты произведены по статистическим данным, приведённым в работе: Смолянский П. В. Особенности становления политической элиты современной России. Дис … канд. полит. наук. М. 1995. С. 150.}
• _{12. Крыштановская О. В. Партийная элита в годы перестройки//Политические процессы в условиях перестройки. Вып. 1. М. 1991. С. 30-31.}
• _{13. Кадровый корпус: опыт, суждения, проблемы. С. 19, 40}
• _{14. См. Чернев А. Д. 229 кремлёвских вождей. Политбюро, Оргбюро, Секретариат ЦК коммунистической партии в лицах и цифрах. М. 1996 и др.}
• _{15. См. Коржихина Т. П. Фигатнер Ю. Ю. Указ. соч. С. 32. Данные на 1981 и 1986 гг. неполные.}
• _{16. Так, в 1977 г. в КПСС состояло 42% рабочих, 13% крестьян и 44,4% служащих, среди которых ¾ составляла интеллигенция (специалисты). См.: БСЭ. Т. 24. Кн. 2. М. 1977. С. 176.}
• _{17. См. Берёзкина О. С. Политические элиты: что и как мы изучаем? М. 2003. С. 157-158.}
• _{18. Головачёв Б. В., Косова Л. Б. Высокостатусные группы: штрихи к социальному портрету//Социологические исследования. 1996. № 1. С. 50.}
• _{19. См.: Модсли Э. Портрет изменяющейся элиты: члены ЦК КПСС с 1939 по 1990 год.//Политические процессы в условиях перестройки. Вып. II. М. 1991. С. 21; Верт Н. История советского государства. М. 1997. С. 418.}
• _{20. Кадры партии. 1989. № 6. С. 46-47; 1990. № 3. С. 131.}
• _{21. Известия ЦК КПСС. 1990. № 8. С. 3-4; Модсли Э. Указ. соч. С. 22.}
• _{22. ХV съезд ВКП(б). Стенографический отчёт. М. 1961-1962. С. 77-78.}
• _{23. Reisinger W. M., Willerton J. P. Elite Mobility in the Locales: Towards a Modified Patronage Model//Elites and Political Power in the USSR. Cambridge. 1988. P. 99-120.}
• _{24. Miller J. H. Putting Clients in Place: the Role of Patronage in Cooption into the Soviet Leadership//Political Leadership in the Soviet Union. London. 1989. P. 54-95.}
• _{25. Рыжков Н. И. Перестройка: история предательств. М. 1992. С. 40.}
• _{26. Разумов Е. З. Крушение и надежды. М. 1996. С. 90.}
• _{27. Головачёв Б. В., Косова Л. Б. Указ. соч. С. 46-50.}
• _{28. Токвиль А. Демократия в Америке. М. 1992. С. 485.}
• _{29. Радаев В. В., Шкаратан О. И. Социальная стратификация. М. 1996. С. 273.}
• _{30. Оников Л. Указ. соч. С. 54}
• _{31. Рыжков Н. И. Указ. соч. С. 126.}
• _{32. Афанасьев М. А. Указ. соч. С. 173-175.}