28.10.2026 18:32
"Родина"

Крыловская история: к чему привел конфликт профессоров в Московском университете

Крыловская история в Московском университете
Текст:  Дмитрий Цыганков (кандидат исторических наук)
Родина - Федеральный выпуск: Сентябрь 2014 года №9 (914)
Крыловская история хорошо известна благодаря мемуарным свидетельствам2 и письмам3. Поводом для размолвки внутри корпорации московских профессоров-западников в начале 1847 года стали слухи о негуманном отношении профессора-юриста Никиты Ивановича Крылова (1807-1879) к жене и его взяточничестве.
Читать на сайте RODINA-HISTORY.RU
Актовый зал Московского университета. / Фото: из архива журнала "Родина"

Внутри "западнической партии" велись дискуссии, стоит ли предавать дело огласке4. Как свидетельствовал Сергей Михайлович Соловьёв, "в так называемой западной профессорской партии было много оттенков, но эти оттенки уживались в ней мирно, все стояли друг за друга горой. Но после крыловской истории отношения переменились; вражда, нарушив единство, вывела наружу оттенки, резко определила их внутри и вне. Если… Кавелин, Грановский, Редкин, Корш называли Крылова подлецом, взяточником, то Крылов с товарищами не щадил для них названия безбожников, коммунистов. Наше положение было крайне затруднительно"5.

Сложность положения близких Грановскому профессоров состояла в том, что западники не могли пользоваться поддержкой попечителя Сергея Григорьевича Строганова, как это было ранее, поскольку "сиятельный граф" конфликтовал с министром Уваровым и осенью 1847 года был вынужден уйти в отставку. Кроме того, в ходе конфликта выяснилось, что личностные различия, этические ценности, разное отношение к профессорской службе - это нечто более существенное, чем поколенческое единство профессоров строгановского призыва. Наконец, к началу 1848 года, когда в университете и Министерстве народного просвещения принимались окончательные решения по этому делу, над Европой разгорался революционный пожар, что ещё более оттеняло смысл происходившего в Московском университете. Профессора-западники читали "Псалтырь по Западу", по выражению Михаила Петровича Погодина, преклонялись перед европейской наукой, призывали пользоваться её достижениями, а это уже было "не в тренде" наступавшей новой эпохи. В 1848 году после начала Февральской революции во Франции Соловьёв заметил друзьям: "Нам, русским учёным, достанется за эту революцию!"6

Что же потерял Московский университет во время крыловской истории? Стоит ли выделять это событие в истории университета, ставшее прелюдией к эпохе "мрачного семилетия"? Или же это банальный семейный скандал, раздутый "западной партией", как уверял министра народного просвещения Сергея Семёновича Уварова Погодин. Ведь в итоге через несколько лет Крылов вновь сошёлся с женой, да и провожать Тимофея Николаевича Грановского в последний путь в октябре 1855 года пришёл, то есть на микроуровне не произошло ничего сколь-нибудь значительного. А что же было на уровне университета в целом?

Попробуем рассмотреть крыловскую историю в контексте строгановской эпохи Московского университета (1835-1847). С 1835-го по 1848-й там появились 37 новых преподавателей7, большинство из которых на практике ознакомились с институтами, но прежде всего профессорами европейских университетов. Отправка русских учёных за границу во многом объясняется тем, что разработчики и идеологи нового университетского устава пытались с помощью университета решить проблемы устранения последствий западного влияния на русское образованное общество.

Одной из вскрытых следственной комиссией по делу декабристов причин распространения революционных идей называлось влияние частных европейских учителей и пансионов на русское дворянство. Для устранения этих последствий разрабатывались меры по централизации системы образования, перед которой были поставлены задачи по воспитанию "унифицированного" российского подданного с заданным набором характеристик, важнейшими из которых должны были быть: лояльность государству, церкви и карьерно-сословные идеалы8.

Однако для реализации этой идеи требовались новые учителя, которые могли бы пользоваться нравственным влиянием у представителей благородного сословия. Этим характеристикам не отвечала профессорская корпорация Московского университета 1820-х годов. Чтобы сделать обучение в университете частью карьеры, нужно было сами университеты вывести из бурсацких, семинаристских нравов предыдущей эпохи. А эти обычаи были связаны прежде всего со старой университетской профессурой, представители которой были выходцами из духовного звания, транслировавшими ценности ученического знания, в идеалах которых не присутствовала наука как исследование9, да и идея воспитания также была приглушена начётничеством. Между тем педагог в университете должен был отвечать на запросы новых благородных студентов, он должен был вписаться в дворянскую культуру Москвы, а его поведение и этикет должны были позволять ему на равных общаться со студентами, дворянами по преимуществу.

Вполне возможно, что новый тип профессора должен был в глазах министра Уварова и попечителя Строганова стать своеобразным русским заменителем иностранных учителей и владельцев частных пансионов для дворян. В этих профессорах должен был отсутствовать "дух 14 декабря"10. Согласно знаменитой формуле Уварова, русский учёный должен был быть "русским по духу и европейцем по образованию"11, что, по всей видимости, должно было гарантировать русских студентов-дворян от крайних социальных и политических идей, исходящих от Запада. В этой схеме, обязанные своей карьерой университетскому и министерскому начальству русские профессора должны были воспитывать русских студентов-дворян в традициях "православия, самодержавия и народности", соединяя это воспитание с наукой. С точки зрения Уварова, должно было наметиться сближение между представителями умственного слоя и властью.

Однако на практике эти задачи пришли в соприкосновение с ценностями самозабвенного служения и отречения ради науки, о чём осознанно писал Грановский в письме к немецкому профессору Карлу Вердеру 4 октября 1843 года: "Никогда не понимал я так хорошо того, что вы мне тогда часто говорили: работать и отрекаться. В конце концов, не остаётся делать ничего другого. Я уже отказался от стольких надежд моей юности; мне остаётся только отказаться и от самой юности, и я скоро принесу и эту жертву, потому что сердце моё, я это чувствую, стареет и устаёт. Печально наше время, и особенно в моём отечестве. До дела не достигаешь и однако ж желаешь внутреннего мира. Напряжённая деятельность истомила бы меня гораздо менее, чем это стремление без имени и цели. Испытали ли Вы то же самое? Есть люди, которые легко примиряются; для меня примирение едва ли возможно. Друзья называют меня мечтателем, но я думаю, что болезнь моя иная, а не мечтательность. Для последней у меня нет ни времени, ни склонности… Я работаю, впрочем, насколько возможно работать в России, и твёрдо верю в лучшую будущность, не для меня лично, но для тех, которые явятся на свет позднее. Им все дастся дёшево и хорошо"12. Коллеги и студенты Грановского улавливали у него те же идеи13.

Актовый зал Гейдельбергского университета. / Фото: из архива журнала "Родина"

В результате Уваров, и Грановский, хоть и апеллировали оба к традициям Просвещения, понимали эти традиции по-разному. Если министр находился в рамках "регламентированного просвещения" австрийского образца, то русские профессора прививали интерес к ценностям классического университета14. Это привело к очень своеобразной эпохе в истории Московского университета, которая оказалась внутренне противоречивой.

Во-первых, неустойчивой оказалась конструкция, в которой попечитель Строганов, сделав ставку на молодых учёных университета, готов был пожертвовать старой профессурой. Резче всего это расхождение проявилось в серии конфликтов молодых профессоров с Погодиным15.

Погодин считал в своих профессорских обязанностях главным именно службу государству. Хорошо её выполняя, воспитывая студентов, в том числе и наукой (стоит отметить, например, занятия профессора со студентами в его доме с древними манускриптами под портретом Шлёцера), он рассчитывал на ответные любезности со стороны государства. Молодые профессора идее Погодина противопоставляли идею служения науке ради будущего и студентов. Служба государству была им неинтересна, они готовы были ей жертвовать. Даже под угрозой уголовного преследования В. С. Печерин писал Строганову о невозможности своего возвращения на службу. Он принял решение эмигрировать, поскольку считал, что заниматься наукой в России невозможно. В письме Строганову он сообщал, что страшится превратиться в "благонамеренного старого профессора, насыщенного деньгами, крестиками и всякою мерзостью", называл старых профессоров "людьми без верований, без Бога, живущими лишь для того, чтобы копить деньги, откармливаться как животные"16. Безусловно, позиция Печерина весьма индивидуальна. Однако ровно те же мысли будут повторены в письме-манифесте от имени всех молодых профессоров Грановским17.

Далее, для Погодина студенты были источником дополнительных доходов. С помощью поступавших в университет он поправлял семейный бюджет, создав пансион для желающих подготовиться к экзамену. Студенты переводили для Михаила Петровича иностранную литературу, в том числе и ту, которая была ему необходима для его научных занятий. Погодин смотрел на студентов как начальник на подчинённых, хотя, в отличие от профессоров своего поколения, безусловно, делал шаг навстречу им18. Молодые профессора, напротив, пытались служить для студентов и создавали отсутствовавшую в Москве инфраструктуру научных исследований. Они приглашали студентов на беседы домой, допускали их к пользованию своими частными библиотеками, заставляли участвовать в салонных спорах в избранном и семейном кругах19. Задача их заключалась не в том, чтобы заработать на студентах, хотя финансовый вопрос остро стоял и перед ними, а в том, чтобы приобщить студентов к новым ценностям. Профессора пытались заработать у студентов авторитет, славу нравственной личности, в услугах которой нуждается просвещённое общество. При этом московским Грановскому казалось, что он поступает точно так же, как его учителя - немецкие профессора, например, Нибур, статью о котором написал Тимофей Николаевич20, или как Вебер, с которым его связывала близкая дружба21.

С целью поддержания высокого нравственного авторитета профессора Московского университета и стали инициатором коллективной отставки в 1847 году22. Поводом послужили бытовые проблемы, взорвавшие кружок молодой профессуры. Жена Крылова, Любовь Корш, после того, как муж в пьяном виде таскал её за косу, бежала от него к своей сестре Антонине, бывшей замужем за К. Д. Кавелиным. Узнав об этом событии, друзья Кавелина - Грановский, П. Г. Редкин и Е. Ф. Корш - отказались преподавать в университете вместе с человеком, запятнавшим нравственные ориентиры профессорской корпорации. Крылову ставилось на вид негуманное отношение к жене, взяточничество. В результате конфликта все вовлечённые в него лица прекратили чтение своих лекций в университете, что продолжалось около трёх месяцев.

Вскоре конфликт перерос в острую стадию, превратившись в вопрос о возможности профессоров каким-либо образом отстаивать свои требования во взаимоотношениях с администрацией. Враждующие стороны пытались привлечь на свою сторону влиятельных сторонников.

Противники Крылова надеялись на Строганова. Тот не любил скандалов, не ожидал его от близких ему лиц и первоначально весьма насторожённо отнесся к сообщениям противников Крылова. Однако летом 1847 года, когда попечитель досконально разобрался в деле благодаря своему помощнику П. Д. Голохвастову, он стал ближе к противникам Крылова, правда, не смог добиться перевода дебошира в Казань. Причина была в том, что министр Уваров, к тому времени находившийся в сложных отношениях с попечителем, изначально был информирован о конфликте Погодиным, который принял сторону Крылова.

Актовый зал Берлинского университета. / Фото: из архива журнала "Родина"

Профессора-западники написали коллективное письмо ректору об отставке и информировали о случившемся попечителя: "…Наши мотивы Вам известны, господин граф. Не без внутренней борьбы и огорчения решили мы действовать таким образом, как мы поступаем. Мы ставим под удар не только наше материальное состояние, но, возможно, мы разрушаем и наше душевное состояние, отрекаясь от деятельности, которую мы не имеем надежды обрести где-нибудь ещё. Однако я могу сказать за себя, так же, как и за моих друзей, что эти соображения имеют на нас только то влияние, что мы боимся поставить Вас в неловкое положение. Эта боязнь заставила нас колебаться и ждать до сего момента. Теперь, когда наши рапорты об отставке отправлены, мы можем говорить открыто о нашем уважении и преданности к Вам лично.

Мы бы организовали разбирательство и не прибегая к Вашему вмешательству, но характер профессора Крылова сделал это невозможным. Не пеняйте нам на то, что мы этого хотели. Мы научились ценить счастье служить под началом такого человека как Вы, и каковы бы ни были наши дальнейшие жизненные пути, мы пронесём глубочайшую благодарность, как потому, что каждый из нас лично обязан Вам, так и за всё то, что Вы сделали для образования и будущего нашей страны. Мы оградили бы Вас от вмешательства в эту печальную историю. Таковы были наши намерения с самого начала. Однако бесстыдство профессора Крылова сделало это невозможным. Его навязчивое желание сохранить место, которое, по нашему мнению, он обесчестил, наложило на нас обязанность публично протестовать.

Мы очень хорошо осознаём все последствия поступка, который стоит вне обычаев нашего общества. Не личная ненависть вооружила нас против профессора Крылова. Он находил в нас пламенных защитников до тех пор, пока его вина не была доказана. Даже в настоящий момент мы готовы отдать справедливость его талантам, но мы полагаем, что мы можем сказать без выспренности, что он не достоин того, чтобы мы были его коллегами. Можно было бы упомянуть других членов университета, качества которых вызывают сомнения, но это люди другого поколения, люди устарелые по сравнению с нами, и с которыми мы не можем иметь ничего общего. Но случай профессора Крылова другой. Он был одним из тех, кто внёс наибольший вклад в возрождение университета. Он был одним из самых замечательных представителей новых научных тенденций; он не может скрыться за своим возрастом и за своей ничтожностью. Тем не менее этот человек допустил грубое обращение со своей женой и посвятил весь город в секреты своих постыдных сделок со студентами.

Покидая университет, мы уносим с собой сознание, что оказали ему некоторые услуги нашим присутствием и, возможно, ещё более тем, как удаляемся из него. Мы знаем, что наши места недолго останутся незамещёнными. Мы сделали всё что могли, чтобы приготовить своих преемников. Более молодые, более богатые в средствах к развитию, которых мы были лишены с самого начала, они не заставят сожалеть о нас с точки зрения науки и талантов, но они отдадут должное примеру, который мы им передаём. Этот пример не пропадёт для юных поколений. Они увидят, что отныне профессор не может быть порочен безнаказанно, если даже, по-видимому, внешне наказание и не настигнет его. Они будут иметь более веры в своих будущих воспитателей, вспоминая о тех, которые принесли в жертву всё своё настоящее и будущее чувству своего долга относительно университета"23.

Способы разрешения конфликта разбирались в переписке нового попечителя Голохвастова и Уварова. Голохвастов докладывал министру, что "нет никаких сомнений в виновности профессора Крылова как в отношении частной жизни, так и в исполнении его службы"24.

Новый попечитель готов был уволить Крылова немедленно, однако для того, чтобы это не выглядело уступкой, он предлагал немного затянуть время и вместе с дебоширом наказать и его противников. В результате Кавелин и Редкин, дочитав курсы, были уволены из университета, Грановский как не выслуживший положенный за заграничное путешествие двенадцатигодичный срок, был оставлен в университете. Крылов вообще не был подвергнут наказанию. Конфликт был решён в соответствии с логикой законов о службе, на чём настаивал Голохвастов, смысл протеста профессоров-западников в такой системе ценностей потерялся.

Окончание крыловской истории хорошо показывает, что молодые профессора (особенно Грановский, который и в начале своей карьеры был требователен к начальству25) явно переоценили свои силы.

В результате ухода молодых профессоров из университета, ценности, исповедуемые ими, из университета стали смещаться в салоны, что способствовало созданию насыщенной общественной реальности рядом с университетом.

Определённый урок извлекли из крыловской истории и пострадавшие в ходе конфликта. Так, Кавелин стал автором самого радикального варианта университетского устава при его подготовке в конце 1850-х годов. Он требовал передать широкие полномочия по управлению университетом профессорской коллегии26, ввести коллективную ответственность профессоров за судьбы университета. Это походило на административную утопию и стало одной из причин слабости университетского устава 1863 года.

Ещё одним следствием "истории" стало студенческое поклонение профессору, мученику ради науки. Именно студенты по-особому прочли разыгравшуюся драму и взяли на вооружение метод коллективной отставки и коллективного ходатайства о своих правах. Скажем, студент университета (1847-1848) Б. Н. Чичерин в 1866-1868 годах при первых сложностях во взаимоотношениях с университетской администрацией повторил опыт своего учителя Грановского, уйдя в коллективную отставку вместе с друзьями27. Фактически, несмотря на видимое поражение западников, у студентов сформировался запрос на профессоров нового типа, похожих на Грановского28.

Где жили, чем питались и как зарабатывали студенты МГУ в XIX веке

В общем, крыловская история явно стоит у истоков профессорского либерализма или академизма как явления университетской жизни. Представители этого движения мечтали о дебюрократизации университета, "самоуправлении"-"автономии", стояли у истоков особых отношений профессоров и студентов, создавали семинары, научные общества, поддерживали формирование корпоративного духа и корпоративных организаций для студентов. Для профессоров-академистов было важно, чтобы студенты, "страдающие от русской действительности", хотя бы на время - время своей учёбы в университете, почувствовали особый статус университетского человека, свободного от банальностей жизни и её мелочей, оказались способны на поступки29. Такие, какие были у поколения 1840-х годов, воспитанного умершим в 1855-м Грановским и принявшего активное участие в подготовке реформ Александра II30.

Судьбы История Образование