9 апреля 1725 года 27 солдат-преображенцев во главе с сержантом Петром Ханыковым обратились к Екатерине I с просьбой о награде за то, что стояли "на карауле у императорского величества бессменно генваря с 14 по 29 число". Челобитная была незамедлительно рассмотрена императрицей; за труды в нужное время и в нужном месте сержант получил 50, а рядовые - по 25 рублей1.
Династический кризис
Этот караул не был обычным дежурством. Ханыков и его солдаты стояли у дверей кабинета Петра I, когда вокруг умиравшего императора разыгрались драматические события. Речь шла не только о том, кто займет трон - недавно коронованная жена Петра или сын царевича Алексея, маленький Петр. Решался вопрос, какой будет послепетровская монархия. 25-26 января, судя по донесениям иностранных дипломатов, наметился компромисс: престол переходил к внуку императора, а Екатерина становилась регентшей под контролем Сената. Такой поворот событий утверждал на троне законного в глазах большинства населения наследника, а произвол абсолютной власти несколько упорядочивался бы рамками высшего государственного учреждения.
Но согласие продолжалось недолго. В последний день жизни государя созрел заговор - но не против Екатерины, как писал в мемуарах голштинский посланник граф Бассевич, отстаивавший интересы детей Петра от второго брака. Ограниченную в правах регентшу свергать не было необходимости. Заговор был организован в пользу самодержавия Екатерины.
Пётр I был ещё жив, когда в ночь на 28 января во дворце разгорелись споры. Президент Юстиц-коллегии Пётр Апраксин, сенатор Дмитрий Голицын, фельдмаршал и президент Военной коллегии Никита Репнин, дипломат Василий Долгоруков, президент Штатс-контор-коллегии Иван Мусин-Пушкин и канцлер Гавриил Головкин отстаивали свой проект. "Правительницей должна быть царица вместе с Сенатом... усматривая в том единственное средство сохранить спокойствие и избежать междоусобной войны" - так передал эту позицию французский посол Жан Кампредон. Головкин призывал "решение предоставить народу" и подтвердить сделанный выбор "голосованием всех сословий". Можно полагать, что речь шла о передаче окончательного решения о престолонаследии не на "улицу", а в "коллегию" из представителей "шляхетства", то бишь дворян.
Однако такая конструкция власти была принципиально противна представлениям новых петровских дельцов и грозила им отстранением от власти. Поэтому Меншиков и другие "выдвиженцы" отложили счёты и вступили в борьбу. Старый дипломат Пётр Толстой "агитировал" собравшихся "персон" первых рангов: "В том положении, в каком находится Российская империя, ей нужен властелин мужественный, опытный в делах, способный крепостью своей власти поддержать честь и славу, окружающие империю, благодаря неусыпным трудам покойного царя, и в то же время разумным и просвещённым милосердием сделать народ счастливым и преданным правительству. Все требуемые качества соединены в императрице..."
В этих речах, даже если они изложены Кампредоном не с протокольной точностью, верно показан принцип подхода к власти враждовавших партий: для Толстого и Меншикова личность самодержца была выше любого закона, тогда как их противники отстаивали преимущество законных учреждений и традиций над "силой персон".
В этот момент под окнами дворца якобы раздался грохот барабанов гвардейских полков, приведённых Меншиковым. Однако есть основания полагать, что появлением в истории этой эффектной сцены мы обязаны вдохновению графа Бассевича. Другие близкие ко двору и целенаправленно собиравшие сведения современники не заметили прибытия поднятых по тревоге полков перед спорящими министрами. Нет распоряжений о сборе рассеянных по квартирам солдат и в сохранившемся журнале приказов по Преображенскому полку за январь 1725-го.
Судьбу трона решили не солдаты, а гвардейские офицеры, которых Меншиков и генерал И. И. Бутурлин пригласили в дворцовые покои. Сторонники регентства не сдавались, и в ход пошли прямые угрозы. Согласно Кампредону, офицеры "принесли присягу в верности императрице и со слезами поклялись ей, что скорее дадут себя изрубить в куски у ног её величества, чем позволят возвести на престол кого-либо иного". Австрийский резидент Гогенгольц и датский посол Вестфален передали, что от имени гвардии выступил майор Андрей Ушаков: "Гвардия желает видеть на престоле Екатерину и... она готова убить каждого, не одобряющего это решение". Первыми дрогнули фельдмаршал Репнин и канцлер Головкин, а затем и остальные вынуждены были признать новую императрицу.
Но как мог Пётр, создатель "регулярного" государства, не подумать в последний час о таком важном деле, как передача власти? Загадочная история о том, что перед смертью царь решился назвать имя наследника ("император пришел в себя и выразил желание писать, но его отяжелевшая рука чертила буквы, которых невозможно было разобрать, и после смерти из написанного им удалось прочесть только первые слова: "Отдайте всё..." Он сам заметил, что пишет неясно, и потому закричал, чтоб позвали к нему принцессу Анну, которой хотел диктовать. За ней бегут, она спешит идти, но когда она является к его постели, он лишился уже языка и сознания"), выглядит слишком тенденциозной легендой. Её автор - Бассевич - явно старался подчеркнуть достоинства Анны Петровны, будущей супруги своего герцога, и её исключительные права на престол. И сам рассказ выглядит не слишком логичным: зачем было Петру звать дочь, чтобы продиктовать ей имя наследника, если его можно было просто объявить окружающим?
По свидетельствам Феофана Прокоповича и саксонского посла Лефорта, Пётр еще вечером 27 января мог говорить. Во всяком случае, в течение 26-27 января у него было достаточно времени, чтобы объявить свою волю. Эти вопросы породили слухи об "искусственных мерах", сокративших жизнь императора, встречающиеся в сочинениях иностранцев и оттуда перекочевавшие в некоторые современные версии смерти Петра.
Объяснение содержится в донесении Гогенгольца от 26 января: он указывал, что Меншиков и его сторонники изолировали Петра и никакое его "устное распоряжение в ущерб Екатерине не могло иметь успех". Кампредон также докладывал, что Екатерина и близкие ей люди намеренно не заговаривали с умиравшим царем о завещании, чтобы "твердость духа, подавленная бременем страданий, не побудила его изменить как-нибудь свои прежние намерения". У постели Петра постоянно дежурили сторонники
Екатерины и она сама. Сыграл свою роль и "бессменный" караул сержанта Ханыкова. Принятые меры исключали какую-либо случайность, в том числе и волю самого императора, и помогли Екатерине взять и сохранить самодержавную власть.
Сержант и майор
В январе 1725-го пересеклись пути гвардейцев - сержанта и майора. До известного момента судьбы их схожи. Андрей Иванович Ушаков, сирота из бедных новгородских дворян (на четверых братьев - один крепостной) начал службу в 1704 году рядовым Преображенского полка. Пётр Максимович Ханыков был мелкопоместным земляком Ушакова - у его родни на восемь имений приходилось 33 двора. Из его родословной следует, что гвардеец происходил из "честного" рода, чьи представители служили когда-то "московскому списку" и бывали в городовых воеводах. В дальнейшем род захудал, и дед Ханыкова был уже всего-навсего "неверстанным городовым копейщиком". Кем был отец - неизвестно. Внук начал в 1708 году полковую службу рядовым и в 1714-м был переведён в Преображенский полк2.
В рядах гвардейцев встречались выходцы из самых аристократических фамилий, но большинство служивых были мелкими и мельчайшими помещиками: в Семёновском полку 27 процентов дворян вообще не имели крепостных, а 50 процентов владели не более чем 1-5 дворами. Для многих служба была единственной возможностью "выйти в люди", то есть выслужить штаб-офицерский чин и в редком случае "деревнишку", находясь "на баталиях" и при исполнении всевозможных поручений царя-реформатора. Однако путь "наверх" был тернист и требовал не только исполнительности, но и особого умения обратить на себя внимание и использовать удачу.
Ушаков уже в 1707 году был произведён в поручики, в 1712-м - в капитаны, а еще через два года стал майором гвардии и доверенным лицом царя по производству "розысков". У Ханыкова же карьера не задалась: к 1725-му он дослужился только до сержанта. Через полтора десятка лет один станет незаменимым и осторожным вельможей, а другой решит совершить очередную "революцию". Они встретятся в застенках Тайной канцелярии.
Но в 1725 году майор и сержант действовали заодно и по чину делили награды: Ушаков получил три тысячи рублей, Ханыков - в шестьдесят раз меньше. И вот она - удача: в 1725-м он был произведён в первый офицерский чин фендрика. Служивого, кажется, заметили: в марте 1726-го он отправился в Нижний Новгород расследовать жалобу крестьян дворцовой Благовещенской слободы на приказчика, а на именины императрицы в том же году был пожалован в подпоручики.
Но затем новые неприятности: смерть императрицы Екатерины, "падение" П. А. Толстого, возвышение и опала Меншикова сопровождались раздачей чинов и наград, но Ханыкова обошли. Впрочем, не только его. Доносы отразили ворчание гвардейской казармы по поводу обстановки при дворе: "...Не х кому нам голову приклонить, а к ней, государыне, ... господа де наши со словцами подойдут, и она их слушает, что ни молвят. Так уж де они, ростакие матери, сожмут у нас рты? Тьфу де, ростакая мать, служба наша не в службу! Как де вон, ростаким матерям, роздала деревни дворов по 30 и болше... а нам что дала помянуть мужа? Не токмо что, и выеденова яйца не дала".
При Петре гвардейцы формировали новые полки, проводили первую перепись, отправлялись с поручениями за границу, собирали подати, назначались ревизорами и следователями; порой сержант или поручик были облечены более значительными полномочиями, чем губернатор или фельдмаршал. Неудивительно, что они осознавали себя не только военными, но и государственными людьми, непосредственно связанными с верховной властью. Но раздачи и награды доставались явно не всем желающим. Отличившийся при "избрании" императрицы Ушаков стал кавалером ордена Александра Невского, генерал-лейтенантом и подполковником гвардии. Другим счастливцам (капитанам преображенцев Полонскому и Танееву, капитан-поручикам Гурьеву и Желтухину, поручику Микулину, подпоручику Лукину) были пожалованы крестьянские "дворы", в феврале 1727 года капитан Чичерин получил целую дворцовую волость.
Ханыков тоже просил о дворах "бывшего Меншикова" в "Обонежской пятине в Петровском Пшевском погосте: села Серебряницы деревни Коршаковой; в Вотцкой пятине в Нережском погосте села Ляды да деревни Гудаловой да в Тигоцком погосте усадища Корнина з деревнями да деревни Лобани, да в Грузинском погосте пожни Орининской" чувствуется, что подпоручик разузнал про владения светлейшего князя на родной Новгородчине. Но челобитье осталось без последствий, а его автор - владельцем всего 17 душ.
Правда, в 1728 году он стал поручиком и, вероятно, сумел познакомиться с новым баловнем судьбы - приятелем юного императора и своим сослуживцем - капитаном Иваном Долгоруковым. Князь Иван даже как-то занял у Ханыкова "для гуляния с охотою в разных местах" 28 рублей - наверное, был не при деньгах во время странствий по подмосковным лесам с Петром II3. Фаворит получал вотчины и "подарки" (сумму в 11 тысяч рублей); через его руки проходили приказы по гвардии, к нему обращался ее командующий В. В. Долгоруков (фельдмаршал - к 19-летнему капитану) для решения вопроса о выдаче полкам "хлебного жалованья". Но Ханыкову знакомство не помогло. В 1728 и 1729 годах поручик вновь просил - то "половину села" того же Меншикова в Нижегородском уезде, то "отписную деревню" в Муромском, указывал, что "в морских и сухопутных походах и в разных партиях" был, а имеет "поместья самое малое число..." Ответа не было.
Поручик и генерал-аншеф
Но в январе 1730 года Пётр II неожиданно умер. Министры Верховного тайного совета предложили трон племяннице Петра I Анне Иоанновне, но ограничили её власть известными "кондициями". Анна их подписала, и 2 февраля собравшиеся в Кремлёвском дворце дворяне узнали о новом порядке государственного устройства. Среди 500 подписей ознакомленных с "кондициями" лиц стоят автографы Петра Ханыкова и его сослуживцев. Сразу же начались бурные политические дебаты: против "верховников" выступила значительная часть генералитета и многие из собравшихся в столице дворян. Всевластию правителей они противопоставляли свои проекты "формы правления". Пока "верховники" и "конституционалисты" спорили и сочиняли свои предложения, подняли головы и те, кто не желал перемен.
Мы не знаем, о чём гвардейские солдаты и офицеры говорили в казармах и на квартирах в эти дни, ведь их взгляды не отражались в служебных документах. Но "университетами" гвардейцев были походы и служебные командировки, подавление "бунтовщиков", "понуждение" местных властей, безукоризненное и стремительное исполнение монаршей воли, что обеспечивало престиж и царские награды. Если высшие чины империи (в том числе майоры и подполковники гвардии) спорили о будущем политическом устройстве, то капитаны и поручики предпочитали надёжный порядок во главе с могущественным полковником или "полковницей" - их подписей под шляхетскими проектами нет.
Офицеры открыто говорили, что предпочитают быть "рабами одного монарха", чем служить "тирании" знатных фамилий. При встрече государыни преображенцы бросились в ноги к ней, а кавалергарды получили из царских рук по стакану вина. Анна жаловала чины, в том числе и "через линею" (через чин). В день её въезда в столицу солдаты получили по рублю. Затем началась раздача по ротам вина и жалованья - императрица завоевывала симпатии гвардии.
Развязка наступила 25 февраля 1730 года. Явившаяся во дворец дворянская депутация подала челобитную с просьбой "соизволить собраться всему генералитету, офицерам и шляхетству", чтобы "согласно мнениям по большим голосам форму правления государственного сочинить". Анна завизировала прошение, но в это время гвардейцы потребовали возвращения императрице законных прав. Под давлением офицеров-преображенцев и кавалергардов "шляхетство" подало царице вторую челобитную: "Всемилостивейше принять самодержавство таково, каково ваши славные и достохвальные предки имели". Подписанные ею "кондиции" Анна "всемилостивейше изволила изодрать".
Главной силой переворота теперь стали уже не командиры гвардии, а капитаны и поручики. Теперь они били челом о чинах и "деревнях" - и Ханыков просил о выдаче 45 дворов из меншиковских вотчин4. Императрица дала гвардейцам великолепный обед. Затем последовали и другие милости. Капитаны получили по 40 крепостных душ, капитан-поручики - по 30, поручики - 25, подпоручики и прапорщики - по 20 из "отписных" владений А. Г. и В. Л. Долгоруковых и Меншикова. В среднем же восстановление самодержавия "стоило" казне примерно 30 душ на каждого офицера - не слишком большая цена за ликвидацию российской "конституции". Но для многих служак и это явилось немалой наградой, ведь многие за десятки лет службы оставались беспоместными.
Так поручик Ханыков вновь делал отечественную историю. Как и некоторые его сослуживцы (капитаны С. Шемякин, А. Раевский, Ф. Шушерин, С. Епишков, Ф. Полонский; капитан-поручики А. Замыцкой, П. Колокольцов, П. Черкасский, Ф. Матвеев; поручик А. Лопухин), он подмахнул первую из поданных 25 февраля челобитных - возможно, полагая, что бумага направлена против "верховников", а там будет видно. А после кричал: "Государыня, мы верные рабы вашего величества, верно служим вашим предшественникам и готовы пожертвовать жизнью на службе вашему величеству, но мы не потерпим ваших злодеев! Повелите, и мы сложим к вашим ногам их головы!"
И опять поручик не смог выйти в люди. Вот преображенский капитан Иван Альбрехт 25 февраля выказал преданность, возглавил по приказу Анны караул - и отдельным указом получил 92 двора в Лифляндии, а через год был пожалован в генерал-майоры: стал майором первого гвардейского полка; другим майором был назначен не нюхавший пороху придворный фендрик Никита Трубецкой. Подполковник Андрей Ушаков даже подписал ограничивавший власть государыни проект - но вовремя оказался "переметчиком", стал генерал-аншефом, владельцем 500 дворов и начальником Тайной канцелярии.
Ханыков же хотя и удостоился за участие в "деле" 25 февраля 25 душ, но как был, так и остался поручиком с годовым жалованьем в 180 рублей. Сослуживцы выходили в армейскую или статскую службу, становились генералами, воеводами или действительными статскими советниками. А на его долю опять выпадали караулы во дворце и казённые поручения: описать имущество проворовавшегося цальмейстера Кайсарова или проверить счета его конторы. Однажды ему всё же улыбнулось счастье: в 1736 году за неизвестные заслуги он получил на двоих с гоф-юнкером Симоновым немалую сумму - 1 500 рублей из личных "комнатных" средств императрицы. Сумев было найти подход к государыне, он не смог закрепить успех. Да и конкурентов хватало, тем более что Анна Иоанновна учредила два новых гвардейских полка - в том числе и для того, чтобы приглядывать за старыми.
Бунтовщик, он же полковник
Однако гвардия уже усвоила опыт дворцовых "революций". Как только грозная императрица умерла и оставила регентство при младенце-императоре Иване Антоновиче своему фавориту герцогу Бирону, недовольство гвардейцев прорвалось и первым его выразил "старейший" в полку поручик Петр Ханыков. 20 октября 1740 года (через два дня после присяги) он сокрушался сержанту Ивану Алфимову: "Что де мы зделали, что государева отца и мать оставили, они де, надеясь на нас плачютца, а отдали де все государство какому человеку регенту, что де он за человек?"5
Подобные мысли - "не прискорбно ли будет" регентство Бирона принцессе Анне Леопольдовне - приходили и другим офицерам. Но они пошли привычным путём - искать покровительства авторитетного и чиновного лидера. Отставной подполковник Любим Пустошкин и капитан Василий Аристов обращались к тайному советнику Михаилу Головкину и к главе Кабинета министров Алексею Черкасскому. Офицер-семёновец Иван Путятин и его друзья надеялись на своего подполковника - отца императора Антона Брауншвейг-Люнебургского. Но принц не отважился на встречу с офицерами. Другие оказались еще трусливее: десятилетие "бироновщины" отшибло у вельмож стремление к лихому политическому действу. Головкин уклонился от опасного предприятия: "Что вы смыслите, то и делайте. Однако ж ты меня не видал, а я от тебя сего не слыхал; а я от всех дел отрешен и еду в чужие краи". Черкасский же лично донёс на своих посетителей.
Но именно поручик Ханыков первым осознал: он и его однополчане сами могут совершить переворот: "Учинили бы тревогу барабанным боем и гренадерскую б свою роту привел к тому, чтоб вся та рота пошла с ним, Хоныковым, а к тому б де пристали и другие салдаты, и мы б де регента и сообщников его, Остермана, Бестужева, князь Никиту Трубецкова убрали".
Гвардия становилась опасной и непредсказуемой силой. А гвардеец Ханыков собирался (в третий раз за пятнадцать лет) вмешаться в историю монархии в России. Как знать - возможно, в учебниках появилась бы его фамилия в качестве генерала или министра при юном Иоанне Антоновиче. Но ему не повезло. Идея еще казалась слишком дерзкой, и Ханыков огорчённо отзывался о сослуживцах: "Какие наши офицеры, все де трусы, ни один по настоящей форме не идет". Поэтому он и обратился к унтерам: "В полку надёжных офицеров нет, не с кем советовать о том; разве вы ундер афицеры об этом станете салдатом толковать". В успехе он был уверен: "Они меня любят, и офицеры б, побоявшись того, все б стали солдатскую сторону держать".
Так всё и случилось - только через год, в ночь на 25 ноября 1741 года, когда девять бравых солдат и унтеров Преображенского полка с гренадерской ротой арестовали малютку-императора, его родителей и министров и возвели на престол "дщерь Петрову" Елизавету. А в октябре 1740 года бунтовщик Ханыков был взят по доносу, как и другие офицеры - Аристов, Путятин, Пустошкин, Аргамаков, Алфимов. Всего в следственном деле перечислено 26 фамилий, против некоторых сделаны отметки: "Пытан. Было 16 ударов". Знакомство с допросами арестованных показывает, что национальность и нравственность Бирона мало интересовали гвардейцев. Офицеров и солдат возмущало прежде всего то, что "напрасно мимо государева отца и матери (таких же иноземцев. - И. К.) регенту государство отдали". Однако рядовые ещё не решались на выступление и только "бранят нас, офицеров, также и унтер-офицеров, для чего не зачинают, что если им, солдатам, зачать нельзя...".
Скоро они поймут, что можно; но на этот раз поручик чуть-чуть опередил время. Не миновать бы ему Сибири, но дело так и не дошло до приговора. Переворот в ночь на 8 ноября 1740 года произошёл без Ханыкова и по привычной схеме: арестовывать Бирона повёл гвардейцев их подполковник, он же фельдмаршал Миних. Регентшей империи стала Анна Леопольдовна, которая постаралась отблагодарить своих защитников. Побывавший "в катских руках" Ханыков, как и другие арестованные, именным указом были реабилитированы. Офицеры прошли церемонию "возвращения чести". 10 декабря 1740 года бывшие подследственные в штатском платье были выведены перед своими полками и трижды покрыты знаменем; после чего облачились в новые мундиры, получили шпаги и заняли свое место в строю. Несколько дней спустя особый манифест объявил, что помянутые офицеры и чиновники "неповинно страдали и кровь свою проливали", и отныне любое "порицание" их чести карается штрафом в размере жалованья обидчика.
Засидевшийся в поручиках Ханыков получил "через чин" звание капитана. Кроме того, правительница пожаловала ему 400 душ. Всё на этот раз складывалось удачно. Только самого капитана эта удача как будто уже не радовала. Регентша была доброй, "великой охотницей" до книг и "драматического стихотворства" и обладала не слишком типичной для дам того времени "благородной гордостию". Но она не сумела всерьёз заняться делами и не научилась искусству привлекать и направлять своих сподвижников.
Среди министров начались раздоры. Рядом с безвинно пострадавшими и боевыми офицерами чины и награды давались придворным фрейлинам, кофишенкам, лакеям, да и просто по знакомству. Так получил звание лейтенанта ничем не отличившийся на русской службе, но знаменитый впоследствии своими приключениями барон Карл Фридрих Иероним Мюнхгаузен - бывший паж и корнет Кирасирского полка принца Антона. А наказаний избегли не только невинно оговоренные, но и скупщики краденого, и пойманные на взятках и подлогах адмиралтейские чиновники. Произвольные повышения - через один и даже два ранга - нарушали сложившиеся традиции и обесценивали чинопроизводство, окружавшие Анну лица использовали массовые награждения для продвижения по службе "своих" людей. Едва ли добавило регентше популярности её увлечение саксонским послом графом Линаром - слишком уж он напоминал только что свергнутого Бирона. Пока "наверху" ссорились и интриговали, в гвардейском "низу" копилась критическая масса для очередного переворота...
Защищать же правительницу было некому. Те, кто осенью 1740-го шли на риск ради брауншвейгского семейства, оказались лишними. В январе 1741 года был отставлен по прошению секретарь Кабинета А. Яковлев, в марте получил отставку И. Алфимов, вслед за ними был отпущен со службы ставший полковником и придворным Л. Пустошкин. 23 марта в "чистую" отставку с награждением полковничьим чином вышел и Ханыков. Ещё два месяца длилась переписка по поводу задержанного жалованья и имений (их надо было самому "приискивать"), и отставной полковник стал, наконец, вольным помещиком "средней руки" - владельцем села Панжи в Темниковском уезде и села Красного из владений "бывше- го Меншикова" в Пошехонском уезде6.
Старому служаке повезло, кажется, точно "по чину": трижды Пётр Максимович Ханыков оказывался в центре политических интриг и событий, определявших судьбу императорского трона. В биографии поручика отразилась эволюция гвардии в "эпоху дворцовых переворотов": от чрезвычайного института управления в руках монарха - до "делателей королей". Но "взлететь" наверх, подобно Меншикову, Ушакову, Воронцовым, Паниным, Орловым, Потёмкину, ему дано не было. Зато выпала покойная старость провинциального помещика.
Семьёй во время службы он так и не обзавёлся и в 1755 году представил на смотр сына своего племянника Исака Петрушу Ханыкова, которого обязался учить "русской грамоте". Может, и выучил; но корявая подпись самого полковника "Петр Ханыкав" с архаичными выносными буквами над строкой говорит, что старый гвардеец к перу привычен не был. А ведь какие мемуары мог бы он оставить! На их страницах ожили бы события последних дней жизни Петра Великого, атмосфера междуцарствия 1730 года, последние годы "бироновщины", её герои и жертвы... Но и таким образом войти в историю поручик Ханыков не сумел.
- 1. См. РГАДА. Ф. 9. Оп. 5. Д. 2/24. Л. 27.
- 2. РГАДА. Ф. 286. Оп. 1. Д. 430. Л. 23.; РГВИА. Ф. 2583. Оп. 1. Д. 100. Л. 16.
- 3. РГАДА. Ф. 248. Оп. 5. Д. 229. Л. 53.
- 4. Там же. Оп. 17. No 1084. Л. 101 об. 5.Тамже.Ф.6.Оп.1.Д.282.Л.5.
- 6. Там же. Ф. 1239. Оп. 3. Д. 51926. Л. 10 об.; Ф. 248.
- Оп. 106. Д. 1582. Л. 2-2 об., 13-13 об., 19-19 об.
Подпишитесь на нас в Dzen
Новости о прошлом и репортажи о настоящем