Шукшин вошёл в мою жизнь потрёпанным сборником рассказов: тканевый переплёт, фамилия автора - зелёным по серому. Под обаяние этих странных коротких текстов я попал сразу, даже не понимая, в чём их секрет и вообще о чём они. Кажется, до сих пор не очень понимаю - а вот обаяние остаётся.
РИА Новости
Василий Шукшин за работой. 1974 год.
В самом деле, о чём Шукшин? Часто говорят - о "чудиках". Как будто это слово, которым назван всего один из сотни его рассказов, что-то объясняет. "Деревенская проза"? Но Шукшин куда шире (как и сама "деревенская проза" шире и глубже отведённой ей резервации).
Откроем рассказы Шукшина.
"Алёша Бесконвойный": колхозный скотник по субботам отказывается работать и топит баню весь день напролёт.
"Упорный": совхозный шофёр Митька Квасов по прозвищу Моня сооружает вечный двигатель - с понятным результатом.
"Забуксовал": совхозный механик, услышав, как сын-школьник учит отрывок из "Мёртвых душ", задумался: кого же везёт Русь-тройка - неужели проходимца Чичикова?
"Обида": тут уже городского мужика в магазине оскорбила продавщица...
Вырастая из зарисовок, бытовых сценок, почти анекдотов, эти рассказы непостижимым образом достигают запредельных высот и глубин.
Кажется, это даже не совсем литература - а просто человек разговаривает с тобой по душам. Автор вроде бы и не думает над стилем и метафорами, не заботится о красивостях. Начинает без разгона: "Старик Наум Евстигнеич хворал с похмелья..." Или: "Сашку Ермолаева обидели..." Однако эти внешне простые рассказы вовсе не бесхитростны. Они выделаны тщательно, как стихотворение. Они - цельны, как... сибирский валенок (тоже совершенное изделие без швов, непонятно как созданное).
"Всё время я хоронил в себе от посторонних глаз неизвестного человека, какого-то тайного бойца, нерасшифрованного", - признавался Шукшин в одном из последних интервью. Это так. Всенародно любимый, свой в доску Макарыч до сих пор остаётся недорасшифрованным, подводная часть айсберга по-прежнему скрыта.
Родившись в 1980-м и живя во Владивостоке, я успел застать дефицит книг. Их было много, но читателей - ещё больше. Приходилось искать Шукшина в библиотеках, по знакомым... А потом, в 1997 году, как раз когда заканчивал школу, я приобрёл новое пятитомное собрание (оно со мной до сих пор). Этот пятитомник открыл для меня Шукшина позднего, неожиданного.
Поздний Шукшин - это постоянный поиск новой формы. Он отходит от привычных канонов, двигается на ощупь, экспериментирует, работает на стыке жанров. Делает рассказы всё документальнее, всё невыдуманнее: "Дядя Ермолай", "Рыжий", "Кляуза"... Пишет "повести для театра", пограничные между прозой и драматургией. Сатирическую (а может, философскую?) сказку "До третьих петухов". Сюжет другой повести-сказки "Точка зрения" разветвляется на несколько вариантов - совершенно в постмодернистском духе. Да и фильмы шукшинские, как мне теперь представляется, - чистой воды артхаус, лишь маскирующийся под простое "народное" кино. В режиссуре Шукшин - не меньший новатор, чем его знаменитый однокурсник Андрей Тарковский.
Фантастикой в отличие от того же Тарковского Шукшин вроде бы не увлекался. Центром его мира, его Макондо, Йокнапатофой и Чегемом оставалась позднесоветская сибирская деревня. Тем удивительнее было открыть для себя, что космос в рассказах Шукшина занимает неожиданно большое место. То шофёр, угодивший в больницу со сломанной ногой, балагурит: "Меня же на Луну запускали" ("Гринька Малюгин"). То демагог Глеб Капустин рассуждает: "...Допустим, на поверхность Луны вылезло разумное существо... Что прикажете делать? Лаять по-собачьи? Петухом петь? ...Но нам тем не менее надо понять друг друга..." ("Срезал"). То школьник Юрка объясняет старику-скептику, зачем летать в космос, и продвигает утопическую концепцию в духе мечтателей Николая Фёдорова и Константина Циолковского: "...Будем летать друг к другу (к инопланетянам. - Авт.)... И получится такое... мировое человечество... То самое царство божие, которое религия называет - рай" ("Космос, нервная система и шмат сала")...
Перечитывая рассказы Шукшина, бродя по его родным алтайским Сросткам, продолжаю открывать для себя его космос.
Большой художник подобен сейсмографу - он многое чувствует раньше и чутче других. Вот и Шукшин зафиксировал зарождение реалий и типажей, вышедших на историческую авансцену уже после его ухода в глубоко брежневском 1974 году. Скажем, бугай из рассказа "Привет Сивому!" по облику и манерам - вылитый "новый русский" из девяностых. Оттуда же ушлые коммерсанты, которые узнаются и в героях шукшинской повести для театра "Энергичные люди"...
Однажды он записал: "Не теперь, нет. Важно прорваться в будущую Россию". Он - прорвался. Его герои - и обнадёживающие, и пугающие - живы. Алёша Бесконвойный всё так же топит баню, Моня Квасов изобретает вечный двигатель, и мчит куда-то Русь-тройка пассажира, у которого не разобрать лица.
Подпишитесь на нас в Dzen
Новости о прошлом и репортажи о настоящем