На рубеже 1920-1930-х годов государству срочно потребовалась валюта: строящиеся индустриальные гиганты нуждались в импортном оборудовании. Доходов от иностранного туризма, распродажи антиквариата и произведений искусства явно не хватало. Между тем ценные сбережения имелись внутри страны. По подсчетам властей, к началу 1930-х годов "на руках" у населения еще оставалось около 100 миллионов рублей золотом и, кроме того, бытовое золото (ориентировочно еще на 100 миллионов). Государству нужно было только получить их. Вот тогда-то и зазвучало слово "Торисин".
из архива журнала "Родина"
Москва. Один из 38 Торгсинов.
Всесоюзное объединение по ТОРГовле С ИНостранцами, сокращенно Торгсин, выросло из небольшой конторы Наркомата торговли, которая имела сеть магазинов закрытого типа. В них продавался антиквариат неэкспортного качества, ковры, меха, продовольствие и дефицитный ширпотреб исключительно для иностранных туристов.
Поворотным моментом в истории Торгсина стала осень 1931 года. Именно тогда его двери открылись для советских граждан, отныне основных покупателей в его магазинах. С этого времени аббревиатура ТОРГСИН перестала соответствовать своему первоначальному значению.
Число его магазинов стремительно выросло до полутора тысяч. Основным поставщиком товаров для Торгсина была отечественная промышленность, но товары закупались и за рубежом. В адрес Торгсина шли сливки из Финляндии, кожа из Польши, лимоны из Италии, мука из Голландии, какао из Англии, часы из Швейцарии, маслины из Греции, шерсть из Южной Америки… Представители Торгсина появились в разных концах мира.
Желание государства заполучить золото-бриллианты у народа за неравноценный эквивалент вполне объяснимо. Но почему население так охотно ухватилось за это предложение?
По воспоминаниям очевидцев, начало 1930-х годов напоминало времена гражданской войны: пустые магазины и галопирующая инфляция. С конца 20-х до середины 30-х годов в стране существовала карточная система. При этом большие группы людей остались без государственного пайкового снабжения. Карточек не получили лишенные избирательных прав, в их числе бывшие "эксплуататорские" сословия России, а также лица "свободных" профессий, арендаторы, владельцы контор, бюро, частные маклеры, торговцы и "прочие нэпманы". Крестьяне, по мнению правительства, находились на самообеспечении.
Не получать карточки в условиях государственной монополии снабжения означало голодать. Но и те, кто имели карточки, не были защищены от голода: правительство постоянно снижало пайковые нормы, пытаясь обеспечить прожиточный минимум для индустриального авангарда.
В океане закрытых пайковых распределителей правительство сохраняло "оазисы открытой торговли". В их числе были государственные коммерческие магазины, где цены в десятки раз превышали цены карточного снабжения, колхозные рынки. Теперь к ним прибавился и Торгсин.
Чтобы выжить, люди готовы были отдать все, что имели. В одном из документов описан такой факт: "На днях в московский магазин были принесены две картины фламандской и голландской школы, за которые собственник желал получить 50 руб. За границей же они могли бы быть проданы за тысячу марок".
Молва о Торгсине за рубежом ширилась не только благодаря работе его представителей, но и вследствие потока писем, посылаемых из голодной Советской России 1930-х годов родственникам и друзьям за границу. "Шлите доллары на Торгсин" - таков был лейтмотив этих молящих о помощи писем. Стремительно возрастали поступления "бытовых ценностей" советских граждан - золотых монет старой чеканки, ювелирных изделий. В период голода резко возросла сдача серебра. Случай с серебром особенно интересен. После того как в октябре 1932 года разрешили сдавать в Торгсин серебро, предприимчивые люди начали скупать серебряные монеты советской чеканки и переплавлять их. Вначале на слитках явственно проступали признаки их происхождения: изображения серпа и молота, надпись "Пролетарии всех стран…". Но затем, по словам одного из донесений, "деклассированный и преступный элемент умудрился технически улучшить свою работу". В ответ на это Наркомфин запретил принимать серебро 500-й пробы.
Техника приемки ценностей была варварской: камни выламывались, золото шло на вес. А ведь люди часто сдавали высокохудожественные ювелирные изделия, предметы старины. Приемщик не хотел или не мог определить, что перед ним - кусок металла или произведение искусства. В письме управляющего Таджикской конторой Торгсина описан следующий случай: "При отгрузке сданного серебра в декабре были по неопытности оценщика-приемщика в общем мешке отгружены две вазы, совершенно одинаковые, прекрасной гравированной работы. Фигуры, имеющиеся на них, - всевозможные звери и фигуры гладиаторов, вступающих, видимо, с ними в бой. Считаем эти вазы весьма ценными и, узнав о их приемке и сдаче лишь сегодня, сообщаем об этом для Вашего сведения, для проверки их получения".
Доходы Торгсина возрастали по мере ухудшения продовольственной ситуации в стране. И не случайно торгсиновский взлет пришелся на голодный 1933 год. Если в 1932 году здесь было продано товаров на сумму 49,3 миллиона рублей, то в 1933-м - в 2,5 раза больше (на 106,5 миллиона). Что же покупали? Более 80 процентов товаров, реализованных в 1933 году, - продукты. Львиная доля (64 процента) приходилась на хлеб.
Правительство наживалось на Торгсине. Цены в его магазинах значительно превышали советские экспортные цены. Так, в 1933 году цены Торгсина на животное масло составили 170 процентов экспортной цены, на растительное масло - 381, на сахар - 330. И тем не менее спрос на торгсиновские деньги и товары был огромен. Так, обменный курс простого и торгсиновского рубля в начале 1934 года был 1 к 60.
Смертоносный 1933 год стал апогеем Торгсина. Анатолий Жигулин, потомок поэта-декабриста Владимира Раевского, в автобиографической повести "Черные камни" вспоминает, как в голодные дни были снесены в Торгсин золотые ордена деда вместе с золотыми нательными крестами и перстнями. Виктор Астафьев в "Последнем поклоне" пишет о "заведении под загадочным названием "Торгсин", которое произносилось в селе с почтительностью и даже трепетом", ведь там в обмен на золотые серьги были получены пуд муки, бутылка конопляного масла и горсть сладких маковух.
Конечно, в Торгсин приходили не только голодавшие. Среди его постоянных покупателей были ювелиры, зубные врачи и прочие преуспевающие люди. Особую группу составляли спекулянты, скупавшие все подряд исходя из конъюнктуры рынка.
Торгсин, как лакмусовая бумажка, выявлял держателей ценностей, чем пользовалось ОГПУ. Вот, например, выдержки из документов Одесской конторы Торгсина: "10/8 с. г. (1932 г. - Е. О.) около 5 часов вечера перед закрытием универмага № 1, оттолкнув швейцара, ворвался один из постоянных покупателей. За ним вбежали два милиционера первого района с обнаженным оружием и один гражданин в штатском, назвавшийся представителем ГПУ Штаксером". "Вчера, 8/10 с. г., вновь произошел следующий возмутительный случай. В тот же магазин два сотрудника 26 погранотряда ГПУ, тт. Андреев А. Д. и Деденев Г. Д., вбежали с обнаженным оружием в погоне за неизвестным гражданином и арестовали его в магазине, произведя этим колоссальную панику и смятение". В другом донесении говорилось о частых случаях, когда "агенты УГРО являются в магазины, переполненные народом, производят аресты и конфискации закупленного товара. В результате - в магазине паника, большинство покупателей из магазина разбегается, а некоторые, которые сдали ценности, требуют их обратно".
В народе стало складываться мнение, что Торгсин - это "ловушка" и если тебя не арестовали сразу при входе в магазин, то сфотографируют, проводят до дома, произведут обыск и арестуют потом. В докладе Нижегородской конторы Торгсина отмечалось, что крестьяне, "прежде чем купить, ведут наблюдения и даже провожают покупателей до квартиры. Нередко на ухо продавцу спрашивают: "А меня не арестуют? У меня монеты". Все это грозило падением валютных поступлений. Правительство потребовало от ОГПУ проводить свои операции аккуратнее.
Портовые торгсины попросту превратили в публичные дома. Какая разница для индустриализации, откуда идет валюта: от продажи картин Рокотова, зерна или женского тела? Вот выдержка из письма иностранного матроса: "Я знаю, что главной функцней Торгсина является сбор валюты для выполнения пятилетнего плана. Вольность операций Торгсина дает, однако, впечатление первоклассного публичного дома в капиталистических странах. Когда шинчандлер (представитель Торгсина, занимавшийся снабжением иностранных моряков. - Е. О.) первый раз пришел на наш пароход, он сказал морякам, что девочки в кафе ожидают их. Товарищи, я считаю, что это возмутительно. Может быть, валюта и для пятилетки, но это действует на рабочих города Одессы". Автора письма также возмутило то, что "в Торгине нет в продаже ни одной открытки, ни одной карточки с изображением социалистического строительства… Хотя есть возможность популяризировать советскую индустриализацию и развитие рабочего государства". Ничем не отличались от одесских торгсины в Херсоне, Туапсе, Феодосии, Николаеве, Новороссийске, Поти, Батуме. Их превращение в бордели не было, конечно, санкционировано центральной властью, а происходило по инициативе директоров при попустительстве местных властей и поддержке ОГПУ. Это прекрасно иллюстрирует "валютный экстремизм" тех дней.
В одном из писем того времени Торгсин назван "Америкой в миниатюре". Но так ли это было на самом деле? Голодным людям он действительно мог казаться островком изобилия. Но проверки контор Торгсина показывали, что большинство из них - плоть от плоти советской торговли: грязные и тесные лавочки, очереди, драки, грубость. Товаров не хватало, многие - низкого качества. Обычным явлением были перебои в снабжении, бездумная рассылка товаров. Зонты и галоши, например, попадали на Север, а валенки - в Закавказье. Торгсиновская книжка не гарантировала получения желаемых продуктов и ко всему прочему выдавалась на ограниченный срок. Мука, крупа, сахар оставались в дефиците. Люди дневали и ночевали, чтобы получить их вовремя; если этих продуктов не было, приходилось брать что-то другое. Процветала практика "нагрузок": в придачу к муке и крупе навязывались мыло, галоши или селедка: "Круп мне не дали, сахару - тоже. Зато пришлось взять материи на рубаху, но шить её нечем, так как ниток в продаже нет. Хорошо, что хоть муки дали пять кило".
Неприглядный вид имели портовые торгсины и рестораны. Вот описание одного из них: "Стойка в буфете, высотой с табуретку, покрыта старым куском линолеума, каким обычно в Англии покрывают полы в уборных. От этого получается, что англичане преспокойно садятся на эту стойку и, повернувшись к буфетчице спиной, занимаются разговорами друг с другом". Не лучше выглядели и работники этих заведений: "Один ходит в обтрепанной или еще лучше в рваной кожаной тужурке, без подметок ботинки, подозрительного цвета и фасона фуражка. Другой - в пиджаке, сделанном из четвертого срока серой шинели без подкладки, с обтрепанными рукавами, и если воротник этого пиджака вытопить, то мыльный завод может получить пуда два сала. Или еще хуже - в темно-синих брюках, сзади серая заплата".
"Черная биржа" и устоявшийся штат перекупщиков-спекулянтов были неотъемлемой частью Торгсина. Процветало жульничество и воровство. В 1933 году "за полное разложение, выразившееся в самоснабжении" был исключен из партии и отдан под суд директор московского универмага № 1 гражданин Палей, совершивший хищения на сумму 70 тысяч рублей золотом. Чтобы меньше воровали, работникам Торгсина выдавался специальный "золотой паек". В него входили дефицитные торгсиновские товары, за которые платили соврублями, причем по низким пайковым ценам.
Приобщиться к торгсиновскому пирогу стремилась и местная партийная, советская номенклатура, работники ОГПУ/НКВД, судебных ведомств. Пользуясь властью, они могли среди ночи вызвать заведующего местного отделения Торгсина и получить все, что хотели. Заместитель председателя Торгсина В. Жданов даже разрешил Архангельской конторе "допускать расход на 1000 руб." для обеспечения местных советских и партийных властей. Впрочем, правление Торгсина затем отменило это решение. И тем не менее на официальном уровне обсуждался вопрос об отчислении пяти процентов от суммы оборотов контор Торгсина для исполкомов за их помощь в выполнении валютного плана.
"Блистающий Торгсин" был одним из мифов 30-х годов. В его "зеркальных" дверях отразились все неприглядные стороны советской торговли, а лучше сказать - советской распределительной системы.
Расцвет Торгсина пришелся на голод, закат начался вместе с улучшением продовольственной обстановки в стране. К концу 1934 года острый продовольственный кризис в стране был преодолен. С 1 января 1935 года отменены карточки на хлеб, а с октября - карточки на мясо, сахар, жиры, картофель. Вместо закрытых распределителей с принудительным и скудным ассортиментом появились магазины "свободного доступа", Хотя цены в них были высоки по сравнению с отмененными пайковыми, но все же это были цены в простых советских, а не в золотых рублях, как в Торгсине. Улучшился ассортимент и упали цены на колхозном рынке. Все большую конкуренцию Торгсину стали составлять и коммерческие государственные магазины.
Покупательский спрос в магазинах Торгсина снижался, перемещаясь с продовольствия на одежду, обувь, предметы обихода. Соответственно падала и стоимость торгсиновского рубля на "черном рынке". Началось затоваривание. Сократились и валютные переводы из-за границы. Торгсин перестал выполнять валютный план. Его существование становилось убыточным. "Мавр" сделал свое дело: за голодные 1932-1933 годы он выкачал значительную часть сбережений советских граждан.
Правительство приступило к реорганизации Торгсина. Его магазины становились "невалютными". Залежавшиеся на складах товары передавались в обычную торговую сеть. В мае 1934 года в постановлении СНК СССР сообщалось о прекращении с 1 января 1936 года всех операций в магазинах Торгсина. С конца 1935 года перестали принимать золото, серебро, драгоценные металлы, чеканную монету. Официально Всесоюзное объединение "Торгсин" прекратило свое существование 1 февраля 1936 года, но оставшиеся на руках населения книжки подлежали отовариванию до 1 июля. Сохранилась, правда, валютная портовая торговля, торговля в счет валютных переводов из-за границы и за наличную валюту. Но валютные магазины вновь стали недоступны большинству советских граждан.
За время существования Торгсина его чистая валютная выручка (без валютных затрат на импорт) составила 273,4 миллионов рублей. Много это или мало судите сами.
"Сумма привлеченной через Торгсин валюты немного превышает стоимость импортного оборудования для 10 гигантов социалистической промышленности: Горьковский автозавод (43,2 млн, руб.), Сталинградский тракторный завод (35 млн. руб.), Автозавод им. Сталина (27,9 млн. руб.), Днепрострой (31 ман. руб.), Господшипник (22,5 млн. руб.), Челябинский тракторный (23 млн. руб.), Харьковский тракторный (15,3 млн, руб.), Магнитострой (44 млн. руб.), Кузнецкстрой (25,9 млн. руб.), Уралмаш (15 млн. руб.)".
Почти 70 процентов этих денег дали ценные сбережения и семейные реликвии советских граждан. Так что до сих пор в станинах станков, турбинах и двигателях индустриальных гигантов мерцают ордена дедов, обручальные кольца и серьги бабушек.
- Статья написана на основе архивного фонда Всесоюзного объединения по торговле с иностранцами, который хранится в Российском государственном архиве экономики. Ф. 4433.
Подпишитесь на нас в Dzen
Новости о прошлом и репортажи о настоящем