Обиженный гетман

Русская эмигрантская колония в Берлине 1928 года существенно отличалась по своему характеру от эмигрантов, обосновавшихся в то же самое время в Париже - самом крупном центре русской эмиграции, или в Праге, где основу эмигрантов составляла демократическая интеллигенция и деятели литературы и искусства.

Берлинский центр отличался более "правыми" взглядами, непримиримостью к политическим противникам и по своему составу представлял собой в основном кадровых офицеров царской армии, а также наиболее активных участников Добровольческого движения. Поэтому вполне логичным кажется тот факт, что пьеса Булгакова подвергалась здесь значительному пересмотру. Исправленный вариант был согласован с начальником II отдела РОВС A. А. фон Лампе, о чем имеется запись в его дневнике*.

Переписка по поводу пьесы А. А. фон Лампе и бывшего гетмана Украины П. П. Скоропадского, лица непосредственно заинтересованного в интерпретации событий 1918 года в Киеве, представляет особый интерес.

Бывший редактор оппозиционной гетманству газеты "Россия", выходившей сначала в Харькове, потом в Екатеринодаре, в прошлом полковник Генерального штаба Алексей Александрович фон Лампе (1885-1967) и экс-гетман Павел Петрович Скоропадский (1873-1945) были политическими противниками во время гражданской войны в России, но со временем их противоречия утратили реальную почну.

По поручению генерала П. Н. Врангеля фон Лампе неоднократно встречался со Скоропадским, проживавшим как частное лицо в одном из пригородов Берлина. Между ними завязались личные отношения; казалось, что прежняя вражда забыта.

Однако постановка пьесы "Дни Турбиных" доказала обратное. Экс-гетман, державшийся в стороне от жизни русской колонии в Берлине, узнав от третьих лиц о постановке, выразил свое неудовольствие в письме к генералу фон Лампе. Мнение последнего, как и следовало ожидать, оказалось прямо противоположным.

Алексей Александрович фон Лампе Фото: Википедия

Пьеса вызвала к жизни все прежние противоречия, обострив их до предела. Обсуждение постановки "Дней Турбиных" вылилось в напряженную дискуссию по вопросам недавней истории России, которая для многих эмигрантов так и не стала прошлым.

Ключевым для понимания позиции А. А. фон Лампе и многих его единомышленников является развернутый ответ генерала на письмо П. П. Скоропадского от 2 ноября 1928 года. Ответ не был отправлен адресату по этическим соображениям или из опасения спровоцировать серьезный конфликт с украинскими националистами в эмиграции. На основании пространного письма А. A. фон Лампе составил краткое резюме, которое поставило решительную "точку" как во взаимоотношениях с экс- гетманом, так и в публикуемой переписке.

Предоставленные к публикации документы хранятся в Государственном архиве Российской Федерации, в личном фонде генерал-майора А. А. фон Лампе, переданном в Россию в составе Русского заграничного исторического архива в Праге (Ф. 5853. Оп. 1. А. 36. А. 67-77).

Документы ранее не публиковались.**

• 30 октября 1928 г.
• Ванзее

Милостивый Государе Алексей Александрович!

В прошлую субботу 27-ого октября в Берлине состоялось представление "Дни Турбиных".

Хотя мне говорили, что пьеса для этого спектакля подвергалась сокращениям и изменениям, однако мне интересно знать, что в берлинской редакции со сцены на этом вечере говорилось обо мне и в каких выражениях.

Не желая по многим причинам обращаться по этому вопросу к устроителям и непосредственным участникам этого спектакля, но зная по дошедшим до меня сведениям, что Вы косвенно принимали участие в этом вечере, позволяю себе обратиться к Вам, как к лицу, с которым я уже много лет знаком здесь на эмиграции, с покорнейшей просьбой не отказать в удовлетворении моего любопытства и сообщить мне, что во время этого спектакля со сцены говорилось обо мне и в каких выражениях:

Я вполне убежден, что сведения, которыя от Вас получу, будут вполне точны.

Прошу не отказать принять выражения моего к Вам уважения

Павел Скоропадский.

• 2 ноября 1928 г.
• Ванзее

Милостливый Государь, Алексей Александрович!

Письмо Ваше от 31 окт[ября| с[ero] |г[ода] получил. Про шу не безпокоиться о присылке мне манускрипта пьесы или выдержек из нея.

Я достаточно осведомлен теперь и картина спектакля для меня ясна. Позволяю себе высказать по этому поводу мой взгляд.

Меня очень мало трогает сведение о том, что несколько неизвестных мне лиц, вместе с некоторыми другими, которых мнение для меня малоценно, поставили пьесу "Дни Турбиных", пытающуюся, с одной стороны, показать безнадежность Белого Движения, с другой, осмешить и смешать с грязью Гетьманство 18-ого года и в частности меня.

Но во всем этом событии есть одна подробность, которая - не скрою от Вас - меня поразила: это Ваше участие в подготовке спектакля и, как оказывается, Ваше личное присутствие на нем. По моим понятиям Вы, в качестве лица, стоящаго здесь во главе русских военных организаций, намеренно или без намерения - для меня это безразлично - своим присутствием, до известной степени, санкционировали все то, что говорилось со сцены.

Ваше личное по отношению ко мне поведение в прошлом и историческая сторона событий, которыя были изображены на сцене, несомненно Вам известные, стоят в резком противоречии с фактами Вашего, хотя бы и косвенного, участия в подготовке этого спектакля и Вашего на нем присутствия. Постараюсь я кратко Вам мою точку зрения разъяснить.

В течение нескольких лет Вашего пребывания в Берлине Вы неоднократно вывали моим гостем у меня в доме, Вы неоднократно выражали желание со мной видеться, для чего назначались свидания в городе. Вы знали о моих дружеских отношениях к покойному барону Врангелю. Вы, конечно, знали, что в последний период Гетьманства я не был во главе войск, передав командование временно по политическим соображениям, к сожалению может быть и ошибочным, Русским генералам из числа находившихся в Киеве.

Другими словами, не будучи во главе войск, не мог их бросить, войска же обязаны были Киев и меня защищать, но по тем или другим причинам, о которых здесь говорить не место, своей задачи не выполнили.

Не смотря на вышесказанное Вы считали возможным "косвенно" принять участие в этом спектакле, а также почтить его своим присутствием, несомненно зная, что вышетриведенныя события изображены в лживом освещении.

В нашем положении можно быть совершенно различных политических убеждений, но с точки зрения общей всем офицерам этики не все приемы политической борьбы допустимы, применение некоторых из них более вредит тем, которые их применяют, чем тем, против которых они направлены. Считаю также, что на лжи ничего построить нельзя.

Я убежден, что пьеса "Дни Турбиных", даваемая, хотя бы, в Вашем присутствии, не может поколебать веру в меня тех офицеров, которые меня знают, которые видели меня в бою, которых я уважаю и с многими из которых, даст Бог, мне еще придется вместе выступить на боевом поприще. Что же касается способов действия, которые Вы применяете, то, думаю, они лишь порочат то движение, которое Вы частично возглавляете.

Прошу Вас, Милостливый Государь, считать всякия личныя отношения между нами прерванными,

С совершенным почтением Павел Скоропадский.

• Ноябрь 1928 г.
• Берлин

Милостливый Государь Павел Петрович,

Я получил Ваше письмо от 2 ноября. Должен признаться, что оно меня не мало удивило, так как, зная Вас и учитывая в Вас бывшего офицера гвардии, я ожидал от Вас большей выдержки. Между тем письмо Ваше написано несомненно в "запальчивости и раздражении", которые, как мне казалось, Вам мало свойственны.

Сначала я предполагал оставить это письмо без ответа, но потом пришел к заключению, что именно состояние раздажения, в котором находитесь Вы, может дать Вам основание превратно объяснить мое молчание и потому увидел себя вынужденным высказаться.

П. П. Скоропадский. Фото: из архива журнала "Родина"

Раньше всего мне совершенно не понятно, почему Вам заблагорассудилось изливать Ваше недовольство постановкой в Берлине неприятной для Вас пьесы "Дни Турбиных" в письме ко мне, а не к ставившему этот спектакль Комитету помощи студентам? Могу только догадываться, что это следствие другого Вашего неудовольствия - той Вашей характеристикой, которая дана Вам в только что опубликованных мною записках генерала П. Н. Врангеля…¹

Но при всем этом какое право имеете Вы критиковать мои действия, как лица, стоящего во главе русских военных организаций в Берлине!? Как можете Вы брать на себя судить, что вредно или полезно Белому делу, которому я служу и Русской армии, которую я представляю. Как можете судить о том, что вседа было Вам чуждо, как можете Вы трактовать то дело, идеология котораго, по Вашему собственному признанию, до сего времени осталась для Вас непонятной?

Этого права я Вам не давал и не даю и прошу Вас, раз и навсегда, критику моих действий оставить, она принадлежит не Вам, а тем, кто поручил мне наше дело. Оставьте наши русския дела, как я не вмешивался в Ваши украинския предприятия.

И в последнем случае, чтобы не быть голословным, укажу Вам на то, что я ни одним намеком не позволил себе делать Вам те или иныя указания, когда в русских военных кругах в Берлине царило бесконечное негодование по поводу того, что Вы, а прошлом русский офицер и генерал, позволили себе присутствовать на панихиде по Симону Петлюре, обагрившему свои руки в крови замученных им русских офицеров! На все настояния, чтобы я выступил, я отвечал одно - для меня ясно из того сомнительного достоинства жеста, который Вы сделали, что Вы поставили крест на своем русском прошлом, Ваша же украинская политика нас не касается!

Теперь несколько слов о самом спектакле и об "исторической лжи", предполагаемое наличие которой Вас, видимо, безпокоит.

Что касается содержания пьесы, поставленной Комитетом помощи студентам, то Вы его, видимо, не знаете и картина Вам далеко не так ясна, как Вы это утверждаете… По-видимому Вы беретесь судить его либо по немецкому манускрипту пьесы, по которому она ставится сейчас немецкой провинции, либо же по неправильным донесениям не по разуму усердных осведомителей. Вот в этом случае мое присутствие на спектакле пусть служит Вам гарантией, что ничего похожего на доказательства безнадежности Белого Движения на сцене не было.

Наоборот, несмотря на все злоключения брошенных на произвол судьбы в Киеве украинской властью русских офицеров, которые фигурировали на сцене, они заканчивают пьесу призывом ко всем идти из обреченнаго Киева на Дон, чтобы там продолжать борьбу за Родину!

На сцене выведены русские офицеры - горячие патриоты, выведены исторические типы рядового русского офицерства, которые дали и бойцов за Киев, и мучеников Добровольческой армии, и героев русской эмиграции.

Это те офицеры, которые и теперь не закончили службы своей Родине и которые сквозь тяготы работы в шахтах Болгарии и у станков во Франции только и мыслят о матери-России…

На сцене только два отрицательных типа - один типичный перелет, от русской армии к гетману, от гетмана к Петлюре, от Петлюры - к большевикам - такие, как Вы знаете, были. Другой - легкомысленный болтун из гетманского конвоя - такие тоже были. Но присутствие их на сцене меня, как русского представителя, мало затрагивало и ответственности за них я на себе не чувствую, не смотря на Ваше, вероятно, шуточное утверждение, что одно мое присутствие в зале санкционирует все то, что происходит на сцене. Говорю "шуточное", потому что не могу принять этого всерьез, ибо пойдя по этому пути я рискую, если Комитет помощи студентам поставит "Прекрасную Елену", быть обвиненным в безнравственности или же застать дома (вместо Ванаего письма) обвинения прокурора в уголовных деяниях, если Комитет помощи студентам почему-либо остановится на программе театра "Гранд Гинволь"…

Нет на сцене и исторической лжи… Никто не говорил о том, что Вы предводительствовали войсками, говорили лишь о том, что Вы бежали из Киева в Германию… но где же тут ложь? Быть может, и даже наверное, у Вас иного исхода не было, но все же факт остается фактом…

И не это скверно, а скверно то, что даже и теперь, когда прошло десять лет и события неясные в момент их свершения стали и ясны, и понятны. Вы в письме ко мне позволяете себе бросать русским генералам и офицерам упрек в том, что они "не выполнили своей задачи" по защите Bас!

Передав оборону Киева русским генералам и офицерам тогда, когда печальная судьба города была уже, в сущности говоря, решена, Вы бросаете сейчас резкое обвинение тем, кто, защищая русский Киев и борясь с большевиками, конечно, попутно защищал своей кровью и Вас и кто потом прошел сквола ужасы Педагогического Музея² … кто дал Вам право делать этот упрек? Признаюсь, мне до сих пор не понятно, почему Вас, именно Вас, должны были защищать русские генералы и офицеры, а не… украинские атаманы и старшины!

Еще несколько слов о нашем знакомстве и той "политической борьбе", что Вы хотите мне приписать.

В те времена, когда Вы стояли во главе отделившейся от России Украины, я боролся против покорившей Вас идеи… я принадлежал к группе русских офицеров генерального штаба, которая в Киеве резко отказалась поступить на украинскую службу и осуждала тех, кто это сделал. Руководя газетой "Россия" в Екатеринодаре³, я вел ее в таком направлении, направлении русском, что она была запрещена Вашим правительством на Украине. Все это конечно было Вам известно.

Но вести борьбу против Вас здесь, в эмиграции, мне и в голову не приходило. Мне казалось, что и русские, и украинцы, пройдя через все то, через что провела их злая судьба, смогут найти перед лицом общаго врага, отбросив все личное, общий язык. Кажется мне это еще и теперь…

Что касается нашего частнаго знакомства, то история его такова: знакомства этого желал почивший теперь Главнокомандующий⁴. С Вашей же стороны к тому же звал меня и Гр. К.⁵ - поэтому знакомство состоялось. Я был два раза в Вашем доме и действительно встретил любезный и гостеприимный прием как с Вашей стороны, так и со стороны Вашей семьи. Но все это конечно не могло заставить меня разделить и Ваши политическия убеждения и Ваши политические заблуждения… об этом едва ли была мысль и у Вас. Единственно, к чему это меня обязывало, - это ответить Вам на гостеприимство - гостеприимством и на любезность - любезностью. Это я и сделал, пригласив Вас присутствовать на торжественном банкете, данном мною в честь генерала Врангеля в декабре 1924 года. Вы от присутствия на русском банкете уклонились и я перестал бывать в Вашем доме и перевел наше знакомство на встречи в Берлине, которыя назначались как мною, так и Вами. По-видимому эта взаимная ориентировка была одинаково удобна нам обоим.

И в заключение последний, безвольный выпад Вашего письма - о прекращении наших личных отношений (иных конечно и не было) - в этом я должен согласиться с Вами - по-видимому отношения не стоили того, чтобы их продолжать и их действительно надо прекратить

Готовый к услугам А. фон Лампе***.

• _{* Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ) Ф: 5853. Оп. 1. 36.}
• _{** Публикация из архива журнала "Родина" №9 1997 г. На сайте публикуется впервые.}
• _{*** Письмо не отправлено.}

Вступительная статья и публикация Елены Широковой

Фрагмент пьесы Михаила Булгакова "Дни Турбиных" Фото: из архива журнала "Родина"

• _{1. Воспоминания П. Н. Врангеля были впервые опубликованы и пятом и шестом выпусках сборника мемуаров и документов участников Белого движения "Белое дело: летопись белой борьбы", который выпускал в Берлине А. А. фон Лампе с 1926 года.}
• _{2. Имеется ввиду здание Педагогического музея в Киеве, которое до переворота Скоропадского (29 апреля 1918 г.) занимала украинская Рада. Петлюровцы держали там взятых в плен или арестованных русских офицеров, которые остались в Киеве после бегства гетмана.}
• _{3. Газета "Россия" выходила в Харькове, потом в Екатеринодаре (с начала августа 1918 года) под редакцией В.В. Шульгина, А.А. фон Лампе и А. Васильева. Газета носила характер "рупора" идей Белого движения, агитационного и пропагандистского органа на территории Юга России.}
• _{4. Речь идет о Петре Николаевиче Врангеле, умершем в Париже 25 апреля 1928 года.}
• _{5. Лицо из окружения П. П. Скоропадского.}