Сила власти митрополита Алексея и "мягкая сила" игумена Сергия

Важно подчеркнуть, что первоначально установление ордынской власти не прервало эволюционных изменений в общественном положении Церкви, обусловленных общим ходом исторического процесса. Необходимость согласовывать свою политику с Ордой отнюдь не устраняла для духовенства установившуюся ещё задолго до этого зависимость его от широких масс населения. Татары действительно наделили духовенство налоговым иммунитетом, но это не вызывало возмущений в обществе, так как собственность Церкви ещё со времен Киевской Руси воспринималась как собственность народа, и посягательство на неё извне могло даже привести к возмущению. Доказательством тому служит наличие религиозных мотивов в причинах антитатарских выступлений 1262 и 1327 годов. Тем не менее в конце XIII - начале XIV века обозначились некоторые перемены. Высшие иерархи демонстрировали укрепление собственной власти, прибегая, например, к угрозам наложения интердиктов, в том числе по политическим причинам (в 1270 году митрополит Кирилл именно таким образом добился примирения новгородцев с великим князем Ярославом Ярославичем, а Феогност в 1328-м - удаления из Пскова вызвавшего гнев Узбек-хана Александра Тверского).

Вплоть до середины XIV столетия нельзя говорить и об установлении тесного взаимодействия между митрополитом и великим князем в политической сфере. Даже ближайший предшественник Алексея - митрополит Феогност - не единожды позволял себе демарши, которые были так или иначе направлены против устремлений Москвы. Примечательно и снятие церковного запрещения с того же Александра Тверского - противника Ивана Калиты. Отмена отлучения князя стала по своей сути "прелюдией" к его "политическому воскресению" - возвращению в 1336-1337 годах после десятилетнего перерыва на сцену общерусской политики¹. Вслед за тем, после гибели в 1339-м в Орде Александра Михайловича и его сына Фёдора, митрополит, выполняя свой пастырский долг, совершил над ними обряд отпевания².

Но в наибольшей степени собственную независимость Феогност продемонстрировал после заключения третьего брака Симеона Гордого с тверской княжной (о нём митрополит не был предварительно проинформирован). В ответ первоиерарх распорядился затворить церкви в Москве: "А женился князь великии оутаився митрополита Феогнаста, митрополитъ же не благослови его и церкви затвори"³. Близость к князю не помогла и клирикам, способствовавшим этой свадьбе: пострадал, например, Стефан - брат Сергия Радонежского и духовник великого князя. Всё это доказывало объективность митрополита: интердикт мог быть направлен не только против врагов великого князя, но и против самого московского властителя, если он нарушал церковные установления. Таким образом, независимость высшей церковной власти по отношению к великому князю по-прежнему сохранялась.

Существенные перемены в этом плане произошли при следующем митрополите - Алексее. Большую роль здесь сыграли несколько факторов. С одной стороны, новый митрополит происходил из среды московского боярства. С другой - он фактически унаследовал митрополичью кафедру, поскольку и Феогност, и Симеон Гордый желали его поставления⁴. Прежде такая практика поставления в Константинополе кандидата "по рекомендации" не приживалась; при рукоположении Петра и Феогноста желание великого князя в расчет не принималось. Византия неохотно нарушила установившийся порядок, к тому же у Алексея имелся весьма сильный соперник - Роман Литовский.

Алексей должен был осознавать и то, что с мыслью о неделимости митрополии придётся расстаться: было очевидно, что Литва не потерпит зависимости в церковном отношении от первоиерарха, находящегося в Москве, и окончательное разделение было лишь вопросом времени. Парадоксально, но это обстоятельство было даже несколько выгодно Алексею: это развязывало ему руки, поскольку оглядываться на Вильно теперь смысла не было. Ольгерд сам отталкивал от себя Алексея, и невозможность примирения с ним стала особенно ясной после пленения митрополита во время его поездки в Киев⁵.

После смерти в 1353 году Симеона Гордого его брату Ивану пришлось выдержать борьбу за великокняжеский ярлык в Орде: "Того же лета князи в Орду пошли, сперся о великом княжении, а Новгородци послаша свои посолъ… прося великого княжения Костянтиноу Васильевичю, князю Суздальскому; и не послуша ихъ царь и дасть великое княжение князю Иваноу Ивановичю"⁶. Возможно, что в этой поездке московского князя сопровождал в качестве наречённого митрополита Алексей. Ведь именно тогда он мог получить и проезжую грамоту от Тайдулы для путешествия в Константинополь, а также подтвердить церковные льготы у хана Джанибека. Конечно, при этом Алексей должен был содействовать победе московской партии⁷. Так уже в самом начале своей деятельности он открыто выразил собственные политические симпатии.

В 1359 году умер Иван II Иванович, и на московский стол взошёл малолетний Дмитрий. Положение Алексея на Руси к этому моменту укрепилось. В 1357 году его власть и льготы для Церкви были подтверждены ярлыком хана Бердибека, выдержанном к тому же в более благоприятном для духовенства духе, нежели аналогичный документ, полученный в своё время от Джанибека Феогностом⁸. Позиции русского церковного властителя существенно усилила внутриполитическая ситуация, сложившаяся на Руси после кончины Ивана Красного: непосредственное участие в управлении Московским княжением при юном княжиче, разумеется, повысило политический авторитет Алексея. При этом не так уж и важно, был ли Алексей именно главой боярского правительства при Дмитрии Ивановиче или же, как полагал Р. Г. Скрынников, являлся просто одним из участников "регентского совета". Главное в другом: он оказался напрямую сопричастен к управлению одним из сильнейших русских княжений.

Однако здесь возникало противоречие: Дмитрию Ивановичу подчинялась лишь территория, относящаяся к Москве, он не был правителем всей Руси. Алексей же теперь был вынужден решать светские задачи, используя для этого церковные средства и позиционируя себя в качестве сторонника лишь одной политической силы - Москвы. Много позже константинопольский патриарх Нил напишет о том времени: "Митрополит прилагал все старания, чтобы сохранить дитя (Дмитрия Ивановича. - Р. С.) и удержать за ним страну и власть…"⁹. Всё это приводило к тому, что некоторые действия Алексея вызывали непонимание у той части паствы, которая не была подвластна московскому князю.

В 1365 году митрополит, отстаивая интересы лояльного в то время Москве Дмитрия Константиновича, вмешался в борьбу нижегородских князей¹⁰. Он отстранил местного архиерея и применил уже испытанный способ воздействия: наложил на город интердикт. Эти меры не принесли успеха, и в Нижний был послан в качестве митрополичьего эмиссара Сергий Радонежский, убеждавший Бориса покориться¹¹. Однако добиться положительного для себя исхода дела Дмитрий Иванович сумел лишь с помощью военной силы, которую предоставил своему союзнику Дмитрию Константиновичу¹². В более позднее время митрополит вновь столкнётся с тем, что его интердикты перестали "работать" - не давали немедленного политического результата.

В 1368 году военные действия против Москвы начал великий князь литовский Ольгерд. Поддержку ему оказали и некоторые русские князья - отлучённые за это митрополитом от церкви. Первоначально действия Алексея, по-видимому, не вызвали нареканий у патриарха, но, поскольку успеха они вновь не принесли, позиция последнего изменилась: он потребовал примириться с мятежными князьями¹³, и Алексею пришлось уступить.

Несомненно, причиной таких "неудач" была очевидная политическая подоплёка этих отлучений, их несправедливость. Поэтому оставалась спокойной и совесть у самих отлучаемых: они оказались лишь врагами Москвы, их действия не угрожали разорением для всей Руси, как было в упомянутом выше случае с Александром Тверским.

Неприятие интердиктов Алексея усиливало и то, что он далеко не всегда считался с местными архиереями, придерживавшимися слишком независимой линии. В частности, Василий Тверской пострадал за поддержку своего князя Михаила Александровича, а из подчинения Алексея Суздальского был изъят Нижний Новгород. Алексей при случае не забывал напомнить своей пастве: "Не ведаете ли, что всее русское земли владыки подъ моею властью суть и въ моей воли? И язъ ихъ ставлю отъ благодати Пресвятого Духа". Всё это не только вызывало неудовольствие, но и умаляло духовный авторитет митрополита, вызывало сомнения в правомерности его действий - выразившиеся в словах Ольгерда, обращённых к патриарху: "По твоему благословению митрополит и доныне благословляет их (москвичей. - Р. С.) на пролитие крови. И при отцах наших не бывало таких митрополитов, каков сей митрополит!"¹⁴

Ситуацию усугубило разделение митрополии, отразившееся на делах Северо-Восточной Руси: Ольгерд в своих посланиях патриарху требовал особого митрополита не только для территорий, подвластных Литве, но также для Твери и Нижнего Новгорода¹⁵, а Роман Литовский собирал с Твери налог одновременно с Алексеем¹⁶.

Такой стиль правления митрополита в тесном взаимодействии со светским властителем (в данном случае с московским князем), конечно, соответствовал византийскому идеалу "симфонии" властей, но он не отвечал реальной исторической ситуации, существовавшей на Северо-Востоке Руси в третьей четверти XIV века, а потому оказался явно несвоевременным.

Участие митрополита в делах управления Московской землёй отнюдь не было вызвано эволюционным развитием церкви как политического института, оно стало своего рода форсмажорным обстоятельством, возникшим в результате ранней смерти Ивана Красного и связей Алексея с московским боярством. Однако, с другой стороны, в этом была и важная положительная составляющая, поскольку в решающий момент церковная организация выступила именно на стороне Москвы, и после митрополита Алексея, при содействии которого Дмитрий Иванович сумел существенно укрепить позиции своей земли, окончательно был снят вопрос о том, вокруг какого княжения произойдёт в будущем объединение Руси в единую державу.

Негативным же результатом такого положения стало резкое усиление влияния князя на церковные дела, в частности, на поставление митрополитов. После кончины Алексея в 1378 году на митрополичьем престоле началась "чехарда": князь получил возможность непосредственно влиять на выбор первоиерарха, но парадокс заключался в том, что ему никак не удавалось извлечь из этого ощутимую выгоду, а потому он был вынужден менять митрополитов.

Однако, несмотря на участие в политических делах, Алексей оставался всё же в первую очередь пастырем, и круг его забот, конечно, не ограничивался одними только светскими проблемами усиливавшейся Москвы. Вторая половина XIV столетия - время серьёзных изменений в жизни русских монастырей. В это время происходило окончательное закрепление изменившегося аскетического идеала иночества. Подробно на этом вопросе останавливался И. К. Смолич. Суть его рассуждений такова. После принятия христианства "воззрения и чувства", свойственные новой вере, утверждались "медленно и постепенно". Не была в течение двух столетий определена окончательно и форма устройства монастырей, не было сделано выбора между киновией (общежитием) и идиорритмой (особножительством). Те, кто искал спасения в иноческой жизни, до времени не уходили в отдалённые места, монастыри располагались, как правило, неподалёку от городских центров. Однако постепенно ситуация менялась: сознание общества всё более становилось по-настоящему христианским, к тому же на серьезные раздумья апокалиптического характера наталкивала современников катастрофа Батыевого погрома. Результатом этого стало укоренение в XIV веке нового аскетического идеала, составной частью которого явилось удаление от мира в глухие, неосвоенные области и основание монастырей с общежитийным укладом¹⁷.

Бесспорно, что уникальную роль в этом процессе довелось сыграть Сергию Радонежскому и его ученикам. Для Москвы особенно важно было то, что уже в 1360-е годы Сергий входил в число доверенных лиц митрополита Алексея (свидетельством тому может быть и нижегородская "история", о которой речь шла чуть выше). Но главным для Радонежского игумена было, конечно, проведение монастырской реформы, а вовсе не ликвидация политических распрей¹⁸ - хотя, разумеется, полностью отказаться от участия в политической жизни он не мог. Б. М. Клосс, проследив ареал распространения новых общежительных монастырей, пришёл к выводу, что все они появлялись, как правило, на территориях, для которых архиереем являлся сам митрополит. А потому справедливо именно его считать инициатором проведения реформы. Но всё же роль Алексия в этом мероприятии, как это ни парадоксально на первый взгляд, вторична. Действительно, трудно не согласиться с мнением, что в древнерусской религиозности какая-то система значила много меньше, чем личный, живой пример. А потому, скорее всего, именно деятельность Сергия Радонежского и его учеников в первую очередь подготовила аскетическое и монастырское возрождение Руси.

Помимо духовных выгод, новый уклад монастырского бытия приносил и политический эффект: многочисленные, сами обеспечивающие себя и связанные строгой дисциплиной обители более подходили для условий, в которых начинался процесс консолидации земель. А потому и в этой, казалось бы, сугубо церковной области Алексей не мог обойтись без того, чтобы приспособить идею преобразования монашеской жизни к нуждам московской политики. Впрочем, здесь иначе он действовать, скорее всего, просто не мог: ведь в своих новшествах он должен был опираться именно на тех, кому доверял. И, разумеется, таковые люди находились, прежде всего, на подотчётной ему территории. Сторонники проводимой Алексеем реформы, в свою очередь, выступая на стороне митрополита, объективно оказывались на стороне Москвы в борьбе за верховенство Руси.

При этом инокам, видимо, удавалось приобрести достаточно серьёзный авторитет в народе - и не только в землях, подвластных московскому князю и непосредственно митрополиту. Доказательством тому служит роль, которую сыграл Сергий Радонежский в заключении мира с Олегом Рязанским в 1385 году. Конечно, Сергий действовал тогда в интересах Москвы, понимал это и Олег. Но все же игумену "кроткими словесы и речми и благоуветливыми глаголы" удалось склонить его к заключению договора, за что Сергий "достойно хвалим быть и славен и честен от всех"^19.

Это пример того, что, именно авторитет священнослужителя (а не его положение в иерархии) заставлял прислушиваться к его голосу: явно пристрастные интердикты митрополита Алексия оставались зачастую гласом вопиющего в пустыне, а кроткие увещевания игумена могли принести вполне реальные плоды.

Очевидно, митрополит Алексей в конце жизни хорошо осознавал это. Понимал он и то, что его власть стала слишком зависимой от великого князя, который прочил в митрополиты собственного ставленника Митяя, человека чуждого монашеству, не имевшего сколько-нибудь значительного аскетического опыта. Сам Алексей, слишком прочно связавший себя с московским князем, уже не мог сопротивляться возросшему в силу ряда причин, рассмотренных выше, влиянию этого князя на церковные дела. Вместе с тем, как пастырь, действительно заботившейся о благе церкви, Алексей должен был что-то предпринять. И выход им, казалось, был найден: он решил сделать своим преемником Сергия. Видимо, открыто противиться этому Дмитрий Иванович не мог: авторитет "игумена всея Руси" был уже чрезвычайно высок, и не считаться с этим у князя просто не было возможности.

Сергий же, в свою очередь, отказался от высокой чести²⁰, ибо, приняв на себя бремя митрополичьей власти, он неминуемо вступил бы в открытую политическую борьбу, причём, возможно, на сей раз как противник великого князя. Ведь противодействие устремлениям последнего обязательно повлекло бы за собой конфронтацию, а это вообще рушило всю устанавливавшуюся почти столетие систему отношений московских князей с митрополитами и с монашеством и могло в перспективе даже привести к новым усобицам. Разумеется, для Сергия это было неприемлемо, ведь сохранение мира было одним из его главных стремлений, да и сам и московский правитель в трудную минуту всегда находил у него поддержку. Другое дело, что положение игумена позволяло ему последовательно отстаивать свои принципы, первоиерарх же такой возможностью не обладал. В этом и была "мягкая сила" Радонежского игумена - превосходившая зачастую силу власти митрополита.

• _{1. Борисов Н. С. Русская Церковь в политической борьбе XIV-XV вв. М. 1986. С. 67.}
• _{2. ПСРЛ. Т. XV. Вып. 1. Рогожский летописец. М. 2000. Стлб. 51.}
• _{3. Там же. Стлб. 57.}
• _{4. См.: ПСРЛ. Т. X. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. (Продолжение.) М. 2000. С. 226.}
• _{5. См.: Русская историческая библиотека, издаваемая Императорской археографической комиссией (РИБ). Т. VI: Памятники древнерусского канонического права. СПб. 1908. Приложение. Стлб. 168.}
• _{6. ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. Новгородская четвёртая летопись М. 2000.С. 286.}
• _{7. Григорьев А. П. Сборник ханских ярлыков русским митрополитам. Источниковедческий анализ золотоордынских документов. СПб. 2004. С. 79-80.}
• _{8. Присёлков М. Д. Ханские ярлыки русским митрополитам. Пг. 1916. С. 78.}
• _{9. РИБ. Т. VI. Приложение. Стлб. 166.}
• _{10. ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 291-292; Т. VI. Вып. 1. Софийская первая летопись старшего извода. М. 2000. Стлб. 436-437; Т. XI. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. (Продолжение.) М. 2000. С. 5.}
• _{11. Нам представляется верной предложенная Н. С. Борисовым реконструкция событий 1365 г. (см.: Борисов Н. С. Сергий Радонежский. М. 2001. С. 108-110). Ср.: Кучкин В. А. Сергий Радонежский//Вопросы истории. 1992. № 10. С. 91. Прим. 27; Он же. Русские княжества и земли перед Куликовской битвой//Куликовская битва. Сб. статей. М. 1980. С. 67-68. Прим. 196.}
• _{12. ПСРЛ. Т. XV. Вып. 1. Стлб. 78. См. также: Храмцовский Н. И. Краткий очерк истории и описание Нижнего Новгорода. Нижний Новгород. 1998. С. 42-43.}
• _{13. См.: РИБ. Т. VI. Приложение. Стлб. 117-120, 155-160.}
• _{14. Там же. Стлб. 169, 138.}
• _{15. Там же. Стлб. 140.}
• _{16. ПСРЛ. Т. XV. Вып. 1. Стлб. 63.}
• _{17. Смолич И. К. Русское монашество: происхождение, развитие, сущность//Смолич И. К. Русское монашество 988-1917. Жизнь и учение старцев. Приложение к "Истории Русской Церкви". М. 1988. С. 44-46.}
• _{18. Клосс Б. М. Монашество в эпоху образования централизованного государства//Монашество и монастыри в России. XI-XX вв. Исторические очерки. М. 2002. С. 58-59.}
• _{19. ПСРЛ. Т. XI. С. 86-87.}
• _{20. Житие Сергия Радонежского//Древнерусские предания (XI-XVI вв.). М. 1992. С. 251-252.}