В 1851-м, в конце весны, государь получил долгожданный подарок от венского двора. Известный всей Европе бунтовщик, отставной прапорщик российской службы Михаил Александрович Бакунин, был доставлен в пределы самодержавной империи.
из архива журнала "Родина"
Г. Ф. Грюневальд. Портрет М. А. Бакунина. 1841 г. ГИМ.
Николай Павлович не удержался и начертал на докладе Дубельта: "Наконец!" Искренняя царская радость как всегда была вполне уместна: Николай только что отметил четверть века своего пребывания на троне, держава возвышалась прочно и непоколебимо: европейские революции, к великому счастью царя, отшумели без последствий, враг внутренний притом себя не обнаружил. Теперь оставалось только разобраться, что за птица этот Бакунин, наделавший столько шума на Западе и публично грозившийся устроить в его образцовом государстве крестьянскую революцию.
Император тщательно готовился к приезду европейской знаменитости и еще в мае 1850 года повелел немедленно при пересылке арестанта русскому конвою надеть на него ручные и ножные кандалы, после чего гнать до Петербурга без всяких остановок и препроводить в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Все в точности так и случилось, а командир конвоя полковник Распопов вскоре получил за усердие орден св. Анны 2-й степени.
11 мая 1851 года Бакунина водворили в пятую камеру Алексеевского равелина. Прошло около двух месяцев, когда на пороге бакунинского узилища возник шеф жандармов граф Алексей Федорович Орлов: "Государь прислал меня к вам и приказал вам сказать: "Скажи ему, чтоб он написал мне, как духовный сын пишет духовному отцу". Хотите вы писать?" (Бакунин М. А. Собрание сочинений и писем. Т. IV. М., 1935. С. 366. Далее в тексте ссылки по этому изданию.) Бакунин сразу сообразил, что допросов, суда и каких либо юридических формальностей в этом случае не будет (правосудие в образе саксонских и австрийских стражей закона, вынесших ему два смертных приговора, ему к тому времени совершенно опротивело). И согласился писать, потребовав месяц времени. 13 августа на стол Николая легла аккуратно переписанная объемистая рукопись. Это и была знаменитая "Исповедь" - один из самых примечательных документов прошлого века, обнажающих соприкосновение власти и образованного общества.
В сумерках великой души
До Февральской революции сочинение Бакунина было надежно упрятано в архивах III отделения. Когда же в 1921 году "Исповедь" опубликовали, большинство читателей пережили шок - настолько необычными показались "покаянные" откровения знаменитого на весь мир революционера. В обличении бакунинского "падения" проявляли и проявляют поразительное единодушие самые разные люди: Вера Фигнер и Лев Дейч, эмигрантский историк Борис Евреинов и большевистский "бакуниновед" Вячеслав Полонский, Александр Солженицын и французский коммунист Жак Дюкло, автор "Нашего современника" Таисия Наполова и рьяный демократ Михаил Молоствов, философ Альбер Камю и писатель Юрий Давыдов1. Поначалу опешили даже анархисты, мнившие себя верными учениками Бакунина, но быстро вывернулись, неуклюже защитив своего кумира тем, что над каждой "великой душой" могут-де сгуститься "сумерки". Большинство же критиков "Исповеди" углядели в ней предательство, искреннее и постыдное покаяние. Жак Дюкло страстно клеймил "духовный мазохизм" и потерю "всякого достоинства", ему вторил Солженицын, полагавший, что "Исповедь" позорит не только революционную, но и человеческую честь Бакунина.
Если собрать подобную критику воедино, получится настоящий шедевр исторического невежества, на основе которого Бакунину выносится суровый нравственный приговор. Юрий Давыдов, к примеру, изобразил узника Петропавловской крепости в виде "рептилии", которая "пресмыкается у ног полицмейстера Европы, неудобозабываемого царя Николая…". Всех превзошел Михаил Молоствов, таинственным образом обнаруживший в "Исповеди" "диалог Петропавловской крепости и Зимнего дворца, оба участника которого представляются и как Пиночет, и как Рюрик". В соответствии с этой странной логикой "связанные одной цепью" Николай и Бакунин становятся чуть ли не идейными предшественниками фашизма, сталинизма и колхозного строя. Дальше, как говорится, ехать некуда.
На фоне морализаторов от истории, то норовящих измазать густой черной краской всю "революционную бесовщину", то вслед за Юрием Карякиным со товарищи безуспешно и бездарно отделяющих "подлинную революционность" от "мнимой"2, голос серьезных исследователей бакунинского наследия звучит на первый взгляд весьма весомо. Сразу же после опубликования "Исповеди" А. А. Корнилов написал, что "можно было не писать исповеди или написать так, как она была написана. Другой тон ее в то время был немыслим"3. Н. М. Пирумова подчеркивала естественность поведения Бакунина в казематах Петропавловской крепости: "Приняв условно форму покаяния, Бакунин спас свою честь революционера другим бесспорным способом: он никого не скомпрометировал"4.
Развивая эту точку зрения, сибирский ученый Вячеслав Должиков попытался недавно полностью оградить Бакунина от каких бы то ни было упреков в связи с "Исповедью". Посмотрим, что из этого вышло. "Бакунин, как нам кажется, действовал в полном согласии с этическими нормами своего времени, - полагает автор. - Было бы серьезной ошибкой оценивать его прямое обращение к Николаю 1 с точки зрения нравственных ценностей более поздней эпохи. Ведь не только декабристы, но и П. Я. Чаадаев, А. И. Герцен и другие современники Бакунина также не считали предосудительным напрямую обращаться к императору. Вообще эпизод с "Исповедью" наглядно подтверждает, что в 1850-е годы М. А. Бакунин еще руководствовался кодексом дворянской чести". Сам того не желая, защитник светлого облика Бакунина начинает противоречить самому себе. Чуть выше только что приведенного места читаем: "И с точки зрения самого Бакунина, и по мнению высших царских властей ничего даже отдаленно напоминающего раскаяние в его "Исповеди" не было… каяться в революционных "грехах" Бакунин совсем не собирался"5.
Очень интересный получается "кодекс дворянской чести", позволяющий сознательно обманывать императора, то бишь первого дворянина империи! Подобные объяснения, появившиеся как реакция на огульную критику бакунинского "падения", сегодня уже недостаточны. Ни хулителей "Исповеди", ни ее защитников практически не интересовала фактическая сторона сочинения Бакунина. В лучшем случае вслед за самим автором "Исповеди" в его "покаянии" пытались выделить Dichtung und Wahrheit - вымысел и правдy. Ho хитрец Бакунин искусно перемешал все это и соорудил на горе читателям и исследователям сущие неудобства в форме многочисленных умолчаний, трудноуловимой полуправды и заведомой лжи. И сегодня, когда все копья по поводу "Исповеди", казалось бы, уже сломаны, не грех попытаться пролить свет на пресловутые "сумерки великой души" и ответить на старый и простой вопрос: во имя чего Бакунин написал столь странное и многоплановое сочинение?
То, чего не было
Если поверить в достоверность и искренность бакунинской "Исповеди", логично предположить, что "кающийся грешник" поведал императору обо всех существенных сторонах своих европейских похождений. Это вполне можно было сделать, даже не называя имен прочих причастных к этому лиц, о чем Бакунин особо предупредил Николая. На самом деле пресловутая "откровенность", на чем и в наши дни настаивает В. Должиков, оказывается полнейшей фикцией.
Приведем лишь два наиболее существенных примера. Бакунин начисто скрыл от царя факт своего приема в масонство в 1845 году, Событие это было далеко не безобидное: не случайно именно с посвящения Бакунина в вольные каменщики известный современный исследователь масонства А. И. Серков отсчитывает историю "нового" русского масонства (зарубежного или вновь привнесенного в Россию из-за рубежа)6.
В отличие от некоторых тогдашних русских, становившихся масонами за границей с целью приобретения выгодных связей, Михаил Бакунин появляется в мастерских вольных каменщиков именно тогда, когда в масонстве стали видеть некую форму объединения оппозиционных сил. Как известно, в конце 1860-х годов Бакунин разочаровался в масонах и убедился в том, что ложи по своей природе не могут стать революционными организациями. Однако в 40-х годах он, несомненно, связывал с масонством большие надежды, о чем непременно должен был доложить Николаю, если бы взялся писать настоящую покаянную записку.
Умолчал Бакунин и о своих действительных польских контактах, старательно переключив внимание царя на подозрительность и недоверие к нему со стороны поляков-эмигрантов. Сочиняя свое "покаяние", он старался строго придерживаться фактов, всплывших во время саксонского и австрийского следствий, полагая, что они неплохо известны в Петербурге. Однако в одном случае Бакунин все же невольно сообщил царю некую новую информацию. Дело в том, что в деле III отделения об "отставном прапорщике Бакунине" отсутствует какой-либо компромат на него за период 1844-1847 годов, до момента знаменитой речи на польском митинге 29 ноября 1847 года, прогремевшей на всю Европу, В то время, пока его упустили из вида на родине, Бакунин завел прочные и опасные связи в среде польских эмигрантов и не без успеха попытался преодолеть их естественное недоверие к невероятной для поляков фигуре русского революционера.
Даже в этом случае, когда читатели "Исповеди" могли прочитать что-то новое для себя, Бакунин приводит самую общую, безобидную картину событий, ловко приглаженную в нужных местах. Когда же речь заходит об участии "кающегося г я грешника" в европейских революциях 1848 1849 годов, его контакты с поляками и вовсе отходят на второй план. Между тем в это время с помощью опытного конспиратора Владислава Дзвонковского Бакунин получил немалую известность в различных частях Польши. Одновременно с пребыванием Бакунина в Алексеевском равелине заканчивалось любопытнейшее следствие по делу варшавской "Организации 1848 года", в ходе которого всплыли и факты причастности автора "Исповеди" к готовившемуся мятежу в русской части Польши.
Если бы в 1848 году "польское дело" завертелось всерьез, Бакунин вполне мог появиться в Королевстве Польском и стать одним из лидеров нешуточного бунта, сравнимого с восстанием 1830- 1831 годов, в итоге вылившимся в настоящую русско-польскую войну. С помощью Дзвонковского речь Бакунина на митинге 1847 года широко распространилась в Королевстве Польском и имела большой успех. Выпускник Московского университета Томаш Сужицкий откровенно признался на следствии: "Я хвалил даже слог его и способ, каким он убеждал и возбуждал в поляках братскую любовь, с тем чтобы общими усилиями действовать для общей цели, то есть для распространения свободных начал". Сужицкий и его товарищ по университету Жечнёвский настолько вдохновились речью Бакунина, что она стала основой для их "политических разговоров… о мятежах в Париже, Вене и Берлине". Под влиянием бакунинских идей друзья пришли к выводу, что "собственными силами должны помогать в общем деле о свободе… и быть готовыми к восстанию", после чего вступили в "Организацию 1848 года"7.
Заведомо запрещенные сочинения Бакунина находили благожелательный отклик даже среди католического духовенства: так, в июне 1849 года, уже после ареста Бакунина саксонскими властями, ксендз из местечка Пясечно Варшавской губернии Махниковский получил от ксендза Радзинского "речь Бакунина в политическом духе" (это, скорее всего, было одно из бакунинских "Воззваний к славянам")8.
Удивительно, что варшавская следственная комиссия аккуратно зафиксировала эти факты, а светлейший князь Варшавский Иван Федорович Паскевич затем благополучно их утаил. Своему лучшему другу императору Николаю Паскевич докладывал, что в дела обнаруженной в Варшаве организации в основном замешаны "ксендзы и женщины"9. С появлением Бакунина в Петропавловской крепости ничего не изменилось. Паскевич прочитал присланную ему из Петербурга "Исповедь" и не высказал даже малейших подозрений. Более того, когда в 1853 году наконец закончилось следствие по делу "Организации 1848 года", из обвинительных заключений по делам Сужицкого, Жечнёвского и Махниковского были изъяты все упоминания о знакомстве их с трудами "государственного преступника" Бакунина.
Таким образом, об искренности и откровенности "Исповеди" говорить не приходится. Едва ли не все самое интересное для Николая "кающийся грешник" утаил либо затушевал до полной неузнаваемости. Хотя одних лишь откровений варшавских бунтовщиков с лихвой хватило бы для вынесения Бакунину третьего подряд смертного приговора даже с учетом того, что Николай великодушно простил ему все его дерзостные высказывания и намерения против императорской личности. Но власти, похоже, просто не знали, как поступить с этим бунтовщиком (а проницательный Паскевич резонно придушил в зародыше возможное громкое разбирательство польских похождений Бакунина - а вдруг пришлось бы тогда переправить в Сибирь половину вверенного ему Королевства Польского). Бакунин же, сочиняя свое "покаяние", не только правдоподобно притворялся, но и позволял себе тонкое и изощренное издевательство над государем императором.
Балаганчик
Узник Алексеевского равелина очень точно выстроил свою "Исповедь" психологически и за счет этого легко и виртуозно переиграл своего "коронованного тюремщика". Николай ошибся уже в самом начале, облачившись в одежды "духовного отца", "Духовный сын" его к тому времени уже давно отошел от казенного христианства. Уже 22-летний Бакунин вызывал ужас своих сестер тем, что не говел, не ходил к причастию и громко заявлял о том, что принятая в обществе религия является только пародией на христианство (Т. I. С. 146, 238).
Спустя 15 лет эти чувства в нем значительно укрепились, и он не без удовольствия начинает водить Николая за нос с первых же строк своего сочинения, изображая горькое раскаяние и мнимое возвращение в лоно спасительного православия (он так вошел в образ, что в письмах родным из крепости, просматриваемых лично императором, навязчиво подчеркивал свое говение в равелине). В молодости он открыто презирал такого Бога, "который все видит, все знает и за все накажет", и постоянно проповедовал идею о том, что "сущность Бога - свобода"10.
Когда же император Николай вызвался быть его духовным отцом, свободой тут и не пахло - оставался все тот же всевидящий и карающий при каждом удобном случае. На знакомую уже пародию "кающийся грешник" решил ответить своей, не слишком заметной постороннему взгляду: издевался и смеялся он, по сути, только над одним Николаем и трепетно чтимыми им принципами, причем. делалось это столь деликатно, что ближайшие соратники императора могли без особого насилия над собой закрыть на это глаза. Впрочем, председатель Государственного совета А. И. Чернышев, в молодости успешно занимавшийся разведывательной работой в окружении Наполеона, хорошо уловил издевательский тон бакунинского сочинения, не найдя в нем "ни тени возврата к принципам верноподданного - скажу более, христианина и истинно русского человека" (T. IV. C. 551).
В своей "Исповеди" лишенный по повелению императора дворянства Бакунин усердно корчит из себя представителя благородного сословия, для которого телесное наказание страшнее самой смерти. При этом сам он взирает на дворянство (свое и окружающих) с нескрываемой иронией, но одновременно вполне серьезно считает себя частью народа. За границей он много общался со знаменитым польским историком Иоахимом Лелевелем, который познакомил его с традиционным представлением поляков о "народе", под которым понималась исключительно шляхта, дворянство11, С позиций этого самого "народа", напялив на себя маску этакого заблудшего дворянина-простачка, Бакунин и принимается каяться, одновременно смешивая с грязью и откровенно принижая светлый императорский облик.
До сих пор "Исповедь" привычно оценивали с марксистских либо консервативных позиций (курьезная и невнятная попытка эмигранта И. Малинина понять Бакунина с помощью теории Зигмунда Фрейда не в счет)12. На наш взгляд, суть бакунинского "покаяния" становится очевидной, если обратиться к знаменитой книге М. М. Бахтина о творчестве Франсуа Рабле и к его теории народной смеховой культуры.
От императора Николая исходят суровая серьезность и страх; схваченный и заточенный в одиночке Бакунин не только не теряет присутствия духа, но и пытается с помощью смеха и измывательства над царем вернуть себе прежнюю внутреннюю свободу. Послушаем Бахтина: "Для средневековых пародистов все без всякого исключения смешно; смех так же универсален, как и серьезность: он направлен на мировое целое, на историю, на все общество, на мировоззрение. Это - вторая правда о мире, которая распространяется на все, из ведения которой ничего не изъято"13.
Начитанный Бакунин наверняка внимательно читал Рабле и перенял раблезианское отношение к миру и власти, столь распространенное во Франции в годы Великой французской и последовавших за ней двух революций. В его сознании эти "французские" мотивы органично переплелись с его самоощущением как сына небитого екатерининского дворянина, с молоком матери впитавшего вольности и привилегии, освободившие благородное сословие от традиционного холопства. Как и в эпоху Рабле, бакунинское недоверие к мрачной серьезности Николая и его империи почти так же стихийно, как и его знаменитое "святое чувство бунта".
Бакунин инстинктивно осознавал, "что лицемерие и обман никогда не смеются, а надевают серьезную маску, что смех не создает догматов и не может быть авторитарным, что смех знаменует не страх, а сознание силы, что, наконец, смех связан с будущим, с новым, с грядущим, очищает ему дорогу". В бакунинском балаганчике императору отведено достойное место: "Исповедь" тоже своего рода "символическое действо, направленное на высшее - на "короля". Согласно Бахтину, "в этой системе образов король есть шут. Его всенародно избирают, его затем всенародно же осмеивают, ругают и бьют, когда время его царствования пройдет, подобно тому, как осмеивают, бьют, разрывают на части, сжигают или топят еще и сегодня масленичное чучело уходящей зимы или чучело старого года… Брань раскрывает другое - истинное - лицо бранимого, брань сбрасывает с него убранство и маску: брань и побои развенчивают царя"14.
Немцененависть
Теперь посмотрим, как Бакунин в лучших традициях раблезианства превращает величественного императора в "смешное страшилище, жалкого шута, раба и проигравшегося игрока". Хитро представив свои метания по революционной Европе в виде броуновского движения, он убедительно внушает царю, что злодеяний по части подъема русской революции и возмущения русской Польши за ним никогда не водилось, а посему все совершенные им преступления не что иное, как "немецкие грехи".
При этом он прекрасно понимает, что до Николая, скорее всего, дошло его второе "Воззвание к славянам" от декабря 1848 года, где он доходчиво объяснял: "Ведь кто этот Николай? Славянин ли? Нет, гольштейн-готторпский повелитель на славянском троне, тиран иноземного происхождения! Друг ли он своего народа? Нет, расчетливый деспот, без сердца, без чувства ко всему русскому, без малейшего представления о том, что молчаливо и скрыто бродит и кипит в его народе. Защитник общеславянских интересов? Нет, и настолько нет, что он ежедневно им изменяет" (Т. III. С. 357).
Отдав формальную дань привычной царскому глазу покаянной форме, Бакунин исподволь сам переходит к допросу и устраивает Николаю подробную проверку в истинно народном стиле - настоящий ли Николай русский царь или вражина-немчин? По всему тексту "Исповеди" ловко расставлены соответствующие смысловые ловушки, в которые царь почти всегда попадается. Известно, что Николаю было приятно, что его отставной прапорщик сделался диктатором Дрезденского восстания. Бакунин чувствует это и постоянно намекает на то, что такого молодца с одними лишь немецкими грехами держать в крепости никак невозможно, Если царь настоящий, он все поймет и проявит свой "энергический нрав" - поддастся, поверит, освободит, приблизит к себе. Увернется, отмолчится, так тому и быть - немчин. Бакунинский эксперимент явно удался. На чем свет стоит ругая немцев, он вволю прохаживается по Николаю и его славной немецкой родословной.
Заметим, что немецкость Романовых никогда не была у нас предметом сколько-нибудь серьезного исследования. До сих пор историки деликатно обходят эту проблему стороной. В 1990 году А. Б. Каменский утверждал, что "характер деятельности Романовых определяется не соотношением русской, немецкой, французской, английской, шведской, датской и прочей крови в их жилах, но личными качествами каждого из этих царей"15. Сказано уклончиво, но верно. Личные качества с неба не сваливаются, они в немалой степени определяются не только воспитанием, но и рождением, национальными традициями родителей. Вот и устраивает Бакунин дотошную и уничижительную проверку личных качеств императора. Каково было Николаю читать, скажем, такое: "Немцы же вдруг опротивели, опротивели до такой степени, что я ни с одним не мог говорить равнодушно, не мог слышать немецкого языка и немецкого голоса, и помню, что, когда ко мне раз подошел немецкий нищий мальчишка просить милостыню, я с трудом воздержался, чтобы не поколотить его" (Т. IV. C. 159-160).
Речь тут идет не о немцах вообще (с ними Бакунин, напомним, не без успеха делал Дрезденскую революцию), а об одном отдельно взятом немце, что сидит на троне в Петербурге. "Отставной прапорщик" зло и звонко смеется над ним, как за десять лет до того, едва приехав в Германию, подшучивал над местными обывателями: "Немцы - ужасные филистеры; если б десятая часть их богатого духовного наследия перешла в жизнь, то они были бы прекрасные люди, но до сих пор, увы, пресмешной народ" (Т. III. С. 33).
Разительная истина
Бакунинский экзамен Николаю Павловичу приближается к своей кульминации. С точностью до наоборот сменив акценты в своей славянской программе, он любезно приглашает царя стать во главе демократической славянской федерации, погромить Австрийскую и Прусскую монархии и окопаться в Константинополе. Николаю явно не по себе - вроде бы и дело говорит (с точки зрения "царя православного"), но дело-то чудовищное, противное всем его принципам. И он неуклюже открещивается от сомнительной чести славянского вождя, замечая на полях "Исповеди": "Не сомневаюсь; т. с. я стал бы в голову революции славянским Mazaniello (знаменитый вождь одного из итальянских восстаний XVII в. - Ю. Б.); спасибо!"
Зато филиппики Бакунина против недоделанной немецкой революции, "навеки" разделенной Германии и французов вызывают бурный восторг императора: "Прекрасно! Разительная истина!!" Еще занятнее, что император спокойно, без всяких пометок вынужден воспринимать увлеченную пропаганду Бакуниным своих настоящих взглядов. По сравнению с покаянными фигурами речи эти куски "Исповеди" сразу бросаются в глаза, выглядят убедительно и могут быть вставлены в любую революционную прокламацию. Оттого-то царское правительство после смерти Николая благоразумно воздержалось от публикации "Исповеди", поучающей Николая и оставляющей его в дураках.
B. Должиков обнаружил любопытное свидетельство известного сибирского областника Г. Н. Потанина об "Исповеди": "Эту записку Бакунина читал Костомаров и говорил Чернышевскому, что не читал более сильного памфлета против крепостничества". Непонятно, каким путем "Исповедь" попала к известному историку Н. И. Костомарову, но его впечатление от бакунинского "покаяния" глубоко верно. Ничуть не "смягчая формы", узник Петропавловской крепости вдохновенно бичует "воровство и неправду и притеснения".
Особенно не по себе становится Николаю, когда насмешник Бакунин попадает в самое больное его место и рубит правду-матку: "В России главный двигатель - страх, а страх убивает всякий ум, всякое благородное движение души" (T. IV. C. 144). Николай Павлович со времени своего случайного вступления на престол под выстрелы декабристов постоянно таил в себе чувство страха. Двухметрового императора, отважного и не- колебимого в обычной жизни, четверть века жег изнутри страх перед непонятной и непредсказуемой стихией революции.
И оттого, что восторженный вестник грядущего бунта сидит у него в крепости и терзает потаенные струны царской души, легче не становится. Новый пророк безжалостно высмеивает все то, что "должно умереть историческою смертью". Но, согласно Бахтину, "за смертью в той же системе образов следует и возрождение, новый год, новая молодость, новая весна. Поэтому ругатель- ству отвечает хвала".
Бакунин ничего не имеет лично против Николая, он советует сму то же, что и прочим, и принимается учить тому, что надобно сделать в политике внутренней и внешней. Император и сам многое знает, но сделать решающий шаг, избавиться от крепостничества, стягивающего могучую страну по рукам и ногам, не может. Понимает, но боится. И не дождаться Бакунину воплощения открытой им истины, сколь бы разительной она ни казалась Николаю.
"Жестоко же есть противу рожна прати"
Бакунинский балаганчик закрывается, веселье угасает, и по прочтении последней страницы "Исповеди" у читателя возникает дилемма: или немец Николай перестанет быть немцем, освободит мужиков, объединит славян и похоронит "немецкую систему бюрократического централизма", или в России неизбежна революция. Император привычно гонит от себя неприятное и загоняет его вглубь, до лучших времен.
И что толку, что издевательскую основу "Исповеди" сразу же уловили даже придворные (по их отзывам, отраженным в письме Н. А. Елагина брату Бакунина Александру, сочинитель "Исповеди" "из самых трудных обстоятельств выпутывается где насмешками над немцами, где чистосердечным раскаянием, где восторженными похвалами")17. Вполне возможно, что всю "немецкую" линию "Исповеди" Бакунин поначалу числил скорее по ведомству "вымысла". Но император Николай, похоже, был рожден для того, чтобы сделать эту сказку прозаической и скучноватой былью.
Логично доказав царю, что для России и ее блага он человек далеко не лишний, Бакунин вправе был рассчитывать на то, что власть даст ему хотя бы малейший шанс принести своей стране практическую пользу. Императору с его "энергическим нравом" ничего не стоило отослать Бакунина (отставной прапорщик все-таки!) на Крымскую войну; там бы и обнаружилась действительная цена его "покаяния". Судя по всему, сам бунтовщик был не против такого исхода (в мае 1854 года в письме родным он искренне радуется, что "братья идут н на военную службу против басурманов") (Т. IV. C. 245). Но все тщетно: Бакунину остается томиться все той же неопределенностью в одиночках Петропавловки и Шлиссельбурга, страдать от ежедневной головной боли и терять от цинги зуб за зубом, пока государство беспомощно теряет свою репутацию в Крымской кампании.
Становится окончательно ясно, что никакой "новой весны" и "возрождения" от петербургской империи ожидать невозможно. В феврале того же 1854 года он на свидании с сестрой Татьяной ухитрился передать ей три небольшие записочки. В одной из них читаем: "И отныне все, что остается мне в жизни, сводится к одному слову: свобода" (Т. IV. C. 245). Теперь все по-прежнему: революция для Бакунина - способ существования.
Но вчитаемся в известное письмо Бакунина Герцену из Сибири от 8 декабря 1860 года. С нескрываемой иронией он повествует о современных ему реформаторах и их затеях, не имеющих ничего общего с "возрождением" и благом России. Великого князя Константина Николаевича он иронически именует Филиппом Эгалите, а прочих описывает так: "В головах полированные засушники с готовыми категориями и словами, а не живой, производительный мозг, нет крови в жилах - все тени, красноречивые, пустословные тени… От теней ли ждать чудес? А между тем Россия может быть спасена чудесами ума, страсти, воли. Страшна будет русская революция, а между тем поневоле ее призываешь, ибо она одна в состоянии будет пробудить нас из этой гибельной летаргии к действительным страстям и действительным интересам" (Т. IV. C. 364).
Дорогого стоит это случайно вырвавшееся "поневоле". Лучшие люди России, вместо того чтобы приложить свои блестящие способности на благо страны, обречены нехотя призывать революцию - и призовут, будьте покойны! А голштинские Романовы все также поневоле царствуют. (Александр II, которого Бакунин безуспешно пытался убедить стать "царем земским", начал выволочку влюбленному наследнику с очень характерной фразы: "Что же ты думаешь, я по доброй воле на своем месте?"18)
Юрий Давыдов как-то написал, что "Бакунин сознавал себя белкой в проволочном колесе"19. Очень похоже, что не он один. Рядом с маленьким революционным колесиком на ту же ось было нанизано громадное и тяжеловесное колесо петербургской империи. И если летом 1851 года еще существовала какая-то возможность того, что эти два колеса сочленятся в надежно работающем механизме, то после все завертелось в строго противоположных направлениях. Ненароком всунешь руку или ногу не в свое колесо - тут же утащит, оторвет с кровью и плотью. А со временем внутри обоих колес вместо вечно веселящихся белок заведутся неулыбчивые луддиты, упорно крушащие соседнюю машину только потому, что она машина…
- 1. См.: Фигнер В. Исповедь М. А. Бакунина//Полн. собр. соч. Т. V. М., 1929. С. 369-373; Полонский Вяч. Михаил Александрович Бакунин. Жизнь, деятельность, мышление. Т. I. М., 1925; Евреинов Б. А. Исповедь М. А. Бакунина//Записки Русского исторического общества в Праге. Кн. 2. Прага, 1930. С. 95-124; Дюкло Ж. Бакунин и Маркс. Тень и свет. М., 1975. С. 39-50; Наполова Т. Преемственность зла//Наш современник. 1990. № 1; Молоствов М. М. Революция и общество// Октябрь. 1993. № 4. С. 158-160, 164; Камю А. Человек бунтующий, М., 1990. С. 239, 241; Давыдов Ю. В. Соломенная сторожка. М., 1986. С. 73-77 и мн. др.
- 2. См.: Володин А. И., Карякин Ю. Ф., Плимак Е. Г. Чернышевский или Нечаев? О подлинной и мнимой революционности в освободительном движении России 50-60-х гг. XIX в. М., 1976; Володин A. И. Мысль на весах истории//Новый мир. 1988. № 11. С. 259.
- 3. Корнилов А. А. Еще о Бакунине и его исповеди Николаю//Книга и революция. 1921. № 12.
- 4. Пирумова Н. М. Социальная доктрина М. А. Бакунина, М., 1990. С. 73.
- 5. Должиков В. А. М. А. Бакунин и Сибирь (1857- 1861). Новосибирск, 1993. С. 26, 28.
- 6. Серков А. И. История русского масонства (1845 1945). М., 1997. С. 5 6, 52-54.
- 7. РГВИА. Ф. 1873. Оп. I. Д. 44. Ч. 2. А. 420 425; Ч. 5. А. 1960б.
- 8. Там же. Ч. 1. А. 703-703об; Ч. 4. А. 323-323об.
- 9. Minkowska A. Organizacja spiskowa 1848 r. w Królestwie Polskim//Rozprawy historyczne Towarzystwa Naukowego Warszawskiego. Z. 1. Warszawa, 1923. S. 86.
- 10. См.: Олейников Д. И. Классическое российское западничество. М., 1996. С. 70.
- 11. Подробнее см.: Борисёнок Ю. А. М. А. Бакунин и польская демократическая эмиграция (1844
- 1845)//Проблемы социально-политической истории зарубежных стран. Сыктывкар, 1996. С. 49-56.
- 12. Малинин И. Комплекс Эдипа и судьба Михаила Бакунина. Белград, 1934.
- 13. Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. М., 1990. С. 97.
- 14. Там же. С. 109.
- 15. Каменский А. Б. Были ли Романовы Романовыми?//Вопросы истории. 1990. № 8. C. 186-187.
- 16. Должиков В. А. Указ. соч. С. 26.
- 17. Корнилов А. А. Годы странствий Михаила Бакунина, А. М., 1925, С. 438.
- 18. Боханов А. Н. Сердечная тайна царского сына// Родина, 1997. № 7. С. 47.
- 19. Давыдов Ю. В. Указ. соч. С. 77.
Читайте нас в Telegram
Новости о прошлом и репортажи о настоящем