"Балканские воспоминания" Василия Штрандтмана

И не удивительно: этот небольшой отрезок времени буквально "нашпигован" событиями континентального масштаба: Первая и Вторая балканские войны, Июльский кризис, начало Первой мировой… И все они самым непосредственным образом (хотя и по-разному) замыкались на Сербию, а потому должность представителя Петербурга (Петрограда) в Белграде (позднее в Нише) была тогда одной из важнейших. Причём сразу в двух аспектах - политическом и историческом. Ведь люди, её занимавшие, имели возможность наблюдать за событиями и влиять на них "изнутри", владея реальной информацией, что называется, "из первых рук". И, соответственно, могли донести до будущего историка правду обо всём, "что видели, слышали и знали", ту правду, которая ныне, не без умысла и подчас откровенно, подвергается насилию (об этом ниже).

В рецензии на это издание известный российский славист Виктор Иванович Косик пишет: "…Балканские воспоминания В. Н. Штрандтмана… представляют собой ценнейший источник по многим темам и сюжетам, связанным косвенно или прямо с временем Первой мировой войны, перевернувшей страницу мировой истории". И далее: "Смею надеяться, что в преддверии 100-летия начала Первой мировой войны книга о политике России, написанная на русском, переведённая и изданная на сербском, всё же появится и на родном языке"².

В год юбилея начала Великой войны долгожданные мемуары издаются, наконец, на родном языке автора…

***

Особую привлекательность воспоминаниям Штрандтмана придаёт весьма редкая историческая деликатность автора. В отличие от многих "собратьев" по цеху (а в дальнейшем и по перу), русский дипломат не помещает свою персону в центр событий ("Я и нечто…"), хотя, неожиданно для себя, после внезапной смерти 10 июля 1914 года посланника Николая Генриховича Гартвига, оказывается втянутым в самую их гущу. Он ни в чём не оправдывается и никого и ничего (в том числе и политику собственной страны и её представителей на Балканах) не оправдывает; откровенно повествует о своих разногласиях со своим не в меру воинственным шефом, защищает "пацифистское" наследие погибшего Петра Аркадьевича Столыпина, предвидевшего беды, которые обрушатся на Россию в случае отказа от такого "пацифизма".

Словно киномеханик, мемуарист бесстрастно "крутит" перед публикой свой увлекательный балканский "фильм", сам оставаясь в тени и лишь изредка комментируя мелькающие на экране кадры. Причем этот его "фильм" (текст) не только "документален" (в силу принадлежности к мемуарному жанру), но и предельно документирован в прямом смысле слова. Фамильно педантичный, профессионально любопытный и информированный, Штрандтман писал свои мемуары не по ускользающей на склоне лет памяти, а по дневникам, широко использовал копии донесений в МИД и другие дипломатические документы. Его записки во многом "фотографичны"; приводимые им фрагменты депеш, циркуляров, бесед почти всегда проверяемы по архивам и публикациях документов, и мы убеждаемся в их полной аутентичности, - причём не только в отношении передачи смысла, но зачастую и по форме. Поэтому "Балканским воспоминаниям" можно доверять, хотя мы и отдаём себе отчет в том, что для сочинений столь субъективного жанра, какими являются мемуары (а дипломатические в особенности) такое заключение - редкость…

"Доверительность" и объективность мемуаров Штрандтмана приобретает особую значимость именно сейчас, в юбилейном 2014-м. Ведь не секрет, что начиная с 1920-х годов, в Германии, Австрии, а затем в США не прекращаются попытки "подправить" историю Первой мировой, прежде всего в отношении поиска "подлинных" (а не тех, кто прописан в тексте Версальского договора) её виновников. Таковыми объявляются Россия и исполнительница её "империальной" воли Сербия.

В последние полтора десятка лет такая тенденция на Западе только усилилась - в тесной связи с балканскими событиями конца XX века и бомбёжками Югославии. В стремлении взвалить коллективную ответственность за всё на один народ, там в который раз "к штыку приравняли перо". История вновь оказывается служанкой политики, а "нужные" (или "политкорректные") представления о балканской реальности подменяют саму реальность. Нет сомнения, что годовщина начала войны будет использована здесь по полной программе³… Поэтому именно сейчас "Балканские воспоминания" Штрандтмана в русском оригинале станут серьёзным и аутентичным подспорьем в интеллектуальной дуэли с очередными носителями идеи "ревизии истории" (которая, увы, чем дальше, тем больше, становится мировым трендом).

Здесь стоит добавить, что советские историки (к примеру, М. Н. Покровский и Н. П. Полетика) в своё время также разделяли миф о виновности Белграда и стоявшего за ним Петербурга в развязывании мировой войны. Но с ними всё ясно - официальная идеологическая ненависть к "тюрьме народов" (к разжиганию которой в немалой степени приложила руку "школа Покровского") неумолимо толкала этих авторов к ретрансляции смонтированных на Западе антироссийских версий. После Великой Отечественной войны Полетика, правда, отказался от прежней позиции - в точном соответствии с новой "генеральной линией" по славянскому вопросу (Покровский до 1945-го не дожил).

Но показательно другое - в российской историографии и ныне есть сторонники той позиции. Хотя документальных подтверждений её подлинности за последнее время не прибавилось, их как не было, так и нет, а фундаментальные опровержения (вышедшие из-под пера Ф. Фишера, И. Гайса, Д. Ливена, Ю. А. Писарева⁴, А. Митровича, М. Экмечича) отнюдь не утратили своего научного веса. В частности, С. А. Романенко пишет: "Первая мировая война началась конфликтом (Габсбургской. - А. Ш.) монархии и независимой Сербии (провоцировавшей Габсбургов в расчёте на поддержку России)". И далее: "Сербия постоянно провоцировала Вену в надежде на "русский штык"⁵. То есть, заключал ныне покойный профессор Т. М. Исламов, Россия "оказалась отнюдь не безгрешной в том, что случилось в июле 1914 года"⁶. Или вот о сараевском убийстве. Б. А. Старков сообщает нам: "Российская военная разведка и дипломатическая служба были не только осведомлены о готовящемся покушении, но и своими действиями подталкивали к его совершению"⁷.

Я. В. Шимов предлагает некий "дуалистический" подход. С одной стороны, он "далёк от стремления представить Сербию в роли "поджигателя войны № 1", но с другой, его логическая конструкция, напоминающая матрёшку, весьма прозрачна. Раскроем её. Сначала автор пишет: "После дворцового переворота 1903 года и избавления от экономической и политической зависимости от Австро-Венгрии внешняя политика Белграда становилась всё более энергичной и направленной на объединение всех южных славян под властью династии Карагеоргиевичей"⁸. Это, так сказать, стратегическая перспектива для белградских властей (хотя говорить обо "всех южных славянах" здесь вряд ли корректно). Затем: "После того, как в результате Балканских войн Турция была фактически вытеснена из Европы, а Болгария заметно ослаблена, основным противником Сербии стала Австро-Венгрия". И далее: "Рассчитывать на осуществление великосербской мечты в результате стихийного распада государства Габсбургов в Белграде пока не могли". "Поэтому добиться своей стратегической цели белградское правительство могло только после военного поражения Дунайской монархии. Нанести его Габсбургам в одиночку Карагеоргиевичи были не в состоянии, посему подключение России к конфликту с Австро-Венгрией являлось составной частью внешнеполитической стратегии Белграда"⁹. "Победоносные Балканские войны довели националистические настроения в Сербии, можно сказать, до точки кипения". И, наконец, самое важное: "Уже не Белград действовал с оглядкой на Петербург, а Петербург - чем дальше, тем в большей степени - учитывал интересы и пожелания Белграда". То есть, по мнению автора, "хвост понемногу начал вертеть собакой", следствием чего (!) стало заключение в январе 1914 года между Сербией и Россией "военно-политического соглашения", которое "юридически закрепило давно существовавшее положение дел". И, соответственно, когда грянул сараевский выстрел и Вена выдвинула Сербии изначально невыполнимый ультиматум, "обязательства Петербурга перед Белградом, закреплённые январским договором 1914 года, были чётки и недвусмысленны"¹⁰. Ну, а "завтра была война"!.. Логика, на наш взгляд, предельно очевидна¹¹.

Что интересно, упомянутые выше коллеги не привели ни одного (!) источника, который мог бы доказать столь сомнительные тезисы! А мемуары Штрандтмана тем и хороши, что напрочь их дезавуируют.

***

Зададимся элементарным вопросом: хотела ли Сербия нового конфликта после успешных, но полностью её обескровивших, Балканских войн? Ответ, думается, вполне очевиден, что и подтверждал находившийся на месте событий русский дипломат: "Все сербские течения безусловно сходились на настоятельной необходимости выиграть время, и притом на продолжительный срок, для приведения в порядок и организации увеличенной живыми силами, но ослабленной борьбою Сербии¹². Все взоры с опасением были обращены на Вену и Будапешт, где раздавались голоса с требованием разрешения балканской проблемы в трудную минуту для Сербии и в то время, когда Россия открыто с думской трибуны заявляла о своей военной неподготовленности". Потому сербский премьер-министр Никола Пашич и давал понять Штрандтману (это уже из донесения последнего), что "в своей уступчивости перед австрийскими требованиями Сербия пойдёт значительно дальше, чем те пределы, о которых друзья её могли смело и открыто ей говорить". Так и произошло - "сделанная Европой оценка сербского ответа на ультиматум говорит сама за себя". И, думается, уже одно это ясно доказывает, что Пашич "искренне не хотел войны, а Сербия её боялась, не будучи вовсе подготовленной"¹³. Всего за несколько дней до передачи австрийского ультиматума, пишет в мемуарах Штрандтман, "Пашич просил меня довести до сведения С. Д. Сазонова, что, ввиду всё громче раздававшихся со стороны австрийской печати обвинений Сербии в сараевском убийстве, он снова подчёркивает тот неизмерный вред, который эту гнусное злодеяние должно было принести и действительно принесло в первую очередь Сербии".

Соответственно, и никакого подъёма националистических чувств "до точки кипения" в политике Белграда после Балканских войн не наблюдалось. Напротив, немалое значение для Сербии имели тогда отношения с Черногорией. Разделив освобождённые территории Новипазарского санджака (Рашки), два сербских королевства наконец-то соприкоснулись границами. В начале 1914 года между ними начались переговоры о более тесном сотрудничестве в военной, финансовой и дипломатической сферах, которые детально отслеживал Штрандтман. О том же, насколько приоритетным для Пашича - в сравнении с весьма абстрактным лозунгом "югославянского единения" - был в тот момент был диалог о реальном сближении Сербии и Черногории, писал в своём донесении Н. Г. Гартвиг: "Пашич находил желательным оставить ныне в стороне все заботы о "не освобождённых ещё сербских братьях и целом югославянстве", а подумать о мероприятиях, которые на деле скрепили бы узы единокровных народов (т. е. сербов и черногорцев. - А. Ш.)"¹⁴.

Но и это не всё - ещё в ходе Балканских войн Пашич приложил немало стараний для улучшения отношений с Австро-Венгрией, использовав для этой цели пребывание в Белграде осенью 1912 года будущего первого президента Чехословакии Томаша Масарика. Штрандтман свидетельствует: "Положение Масарика в Вене и широких политических кругах побудило Пашича открыть перед ним карты относительно серьёзности его опасений за взаимоотношения между Белградом и Веной. Масарик согласился попытаться быть своего рода посредником и, так сказать, адвокатом в Вене. Гартвиг при разговоре со мною вынул из письменного стола записку, по которой он прочёл мне основные мысли Пашича касательно желательного улучшения отношений с Веной. Согласно его словам, Пашич считал, что более дружественные отношения с Австро-Венгрией для Сербии совершенно возможны, однако при условии полной независимости последней и экономической и политической самостоятельности. Сербия была готова делать широкие экономические уступки и даже дать Австро-Венгрии преобладающее значение в этом направлении… Пашич понимал политические интересы Австро-Венгрии, а потому был всё-таки готов согласиться на образование независимой Албании, и даже более того - влиять в том смысле, чтобы сербами эта мысль была воспринята благоприятно… Гартвиг мне поведал и то, что Масарик всецело воспринял идеи и стремления Пашича и намеревался осведомить графа Берхтольда о точке зрения Пашича, который охотно бы приехал в Вену для личного свидания с ним, имея в виду важность этого вопроса. Несколько дней спустя Пашич был осведомлён, что граф Берхтольд отклонил предложение о свидании…"¹⁵ Через год, в октябре 1913-го, "во время поездки Пашича за границу у него возникла мысль, навеянная Масариком, снова попытаться свидеться с графом Берхтольдом". Однако "граф Берхтольд во второй раз отказал в таком свидании, что могло служить дурным признаком"¹⁶.

Священная война. Хромолитография. Изд. М. А. Стрельцова. Москва. Фото: из архива журнала "Родина"

Заметим, что данные Штрандтмана о миролюбивых шагах Пашича в отношении северной соседки подтверждаются и с "той" стороны. Документ с изложением предложений сербского премьера Вене, переданный Масариком министру иностранных дел Берхтольду, был обнаружен в архиве австро-венгерского МИД - его совсем недавно прокомментировал чешский историк Вацлав Штепанек¹⁷. "Отказ Берхтольда заставил Масарика ждать беды, поэтому скорое нападение Австро-Венгрии на Сербию его совсем не удивило"¹⁸, - подчёркивает он…

Что же касается самой Австро-Венгрии (которую, как нас пытается уверить С. А. Романенко, "Сербия постоянно провоцировала"), то Штрандтман привёл любопытный разговор по поводу результатов известной встречи эрцгерцога Франца Фердинанда с императором Вильгельмом II 12 июня 1914 года в Конопиште. Пребывая на отдыхе в Венеции, пишет Василий Николаевич, "я коснулся этих свиданий в беседе с баронессой Амбрози, супругой советника австро-венгерского посольства в Риме. Она, улыбаясь, мне сказала, что дело идёт о таинственном "заговоре", направленном против Сербии. На моё умышленное возражение, что такая комбинация неправдоподобна, она заметила, что дело идёт не только о Сербии, но и о создании самостоятельной Польши, а также об очень широких планах переустройства Европы, в которых найдут место сыновья эрцгерцога Франца Фердинанда - Максимилиан и Эрнест".

Вроде бы "разговор" не содержит ничего нового, что не было бы известно¹⁹. Но его значение в другом. Не в меру разговорчивая австрийская аристократка ещё раз и наглядно показала, чему в действительности была посвящена встреча в Конопиште, - опровергая тем самым современные утверждения австрийских историков (разделяемые кое-кем из отечественных австро-унгаристов²⁰), будто "Франц Фердинанд был человеком мира и беседа в Конопиште совсем не касалась войны"²¹. А то ведь накануне 100-летней годовщины войны уже выходят труды, где "обнаруживается" её подлинный виновник, - понятное дело, это "сербский национализм" и его постоянная "конспиративная работа" против "вполне устроенной и цивилизованной империи, являвшейся носителем идеи прогресса и стабильности для Балкан"²².

Вот только почему-то Штрандтман - человек умеренный, напрочь лишённый свойственного Гартвигу налёта "панславизма", да к тому же свидетель событий - вряд ли согласился бы со столь умилительной характеристикой Габсбургской монархии. Говоря о покушении на Франца Фердинанда, он не без основания заметил, что "австрийская политика по отношению к Сербии могла породить не только двух, но и бесчисленное множество таких же сербских патриотов…"

***

И, наконец, к мифу о "русском штыке". Во-первых, сразу же после Сараевского покушения в австрийской печати поползли слухи о чересчур близких отношениях российского военного агента полковника Виктора Алексеевича Артамонова со знаменитым вождём сербской "Чёрной руки" полковником Драгутином Димитриевичем-Аписом, из чего делалось (и делается до сих пор!) заключение о причастности Генштаба в Петербурге к этому преступлению. Штрандтман опровергает такие слухи одним поистине железным аргументом: "Все эти разговоры и сплетни не только были лживы, но и бессмысленны, так как трудно было допустить, чтобы наш военный агент, если он действительно играл приписываемую роль, мог в такую минуту отсутствовать из Белграда, проводя свой двухмесячный отпуск сперва в Швейцарии, а затем на берегу Адриатического моря в Аббации. Полковник Артамонов уехал задолго до сараевского убийства, а после этого трагического дня, Гартвиг советовал не прерывать необходимого отдыха, о чём он писал ему вторично 8 июля, за два дня до своей смерти".

И, во-вторых, что ещё важнее. В январе 1914 года у князя императорской крови Иоанна Константиновича Романова (сына известного поэта К. Р.) и его супруги, сербской королевны Елены Петровны, родился первенец, князь Всеволод, - внук короля Петра Карагеоргиевича. Престолонаследник Александр и Никола Пашич срочно выехали в Петербург на крестины младенца. Гартвиг очень хотел сопровождать их, но министр иностранных дел запретил ему это, мотивировав, по Штрандтману, свой отказ "нежелательностью придачи особого значения этой поездке и порождения лишних толков об якобы чрезвычайной её цели, которой она не имела". Посланник был очень зол. Но поездка и впрямь носила элемент чрезвычайщины. Прибывшие в Россию сербские лидеры настоятельно просили "отпуска 120 000 винтовок, 24-х гаубиц, не менее 30-ти горных орудий и обмундирования на 240 000 человек. Поспешность этих требований объяснялась истощением материальных сил армии и болгарской политикой относительно Сербии, сходной с непримиримостью Австрии и Турции". Дело было срочное: как признался Штрандтману королевич Александр, его страна "после двух Балканских войн располагала лишь ничтожным количеством пригодного вооружения, всего около 100 000 исправных винтовок, что являлось большим соблазном для врагов Королевства". Чисто оборонительный пафос сербского ходатайства²³, думается, очевиден!

И что же? "Приблизительно в середине апреля, - пишет Штрандтман, - Гартвигом была получена телеграмма от Сазонова с отказом в выдаче Сербии из русских запасов испрошенного королевичем Александром и Пашичем военного материала. Такой отказ мотивировался реорганизацией русских войск, и министр просил Гартвига передать сербскому правительству его сожаление по этому поводу". Но это - банальная отговорка, о подлинной причине отказа чуть ниже… Только после сараевского покушения Россия согласилась-таки выделить сербам просимое ими. Но как? В то время, как Пашич и Александр неоднократно молили об ускорении, Петербург постоянно тянул время. Только 30 июля 1914-го, буквально накануне войны, "военным министром в Петербурге были приняты все необходимые меры и указан целый ряд военных складов для выдачи грузов, а также заготовлены поезда для их перевозки. Таким образом, и этот вопрос, переговоры о коем начались ещё при жизни Гартвига, был разрешён. Неоднократно, как было сказано выше, либо королевич Александр, либо Пашич, или военный министр упорно обращались ко мне ради ускорения присылки обещанного с соизволения государя императора вооружения. Однако, несмотря на неустанные напоминания и сербской миссии в Санкт-Петербурге, и её военного агента полковника Лонткевича, наше военное министерство медлило с исполнением этого срочного ходатайства. Так как мне в связи с этим промедлением приходилось испытывать в Нише неприятности, то я путём частной переписки запросил моих друзей в министерстве иностранных дел о причинах запоздания. В двух полученных ответах мне было, с ведома министра, сообщено, что, принимая во внимание желание России добиться разрешения австро-сербского конфликта мирным образом, приходилось избегать всего того, что могло дать повод противной стороне дела к обвинению России в неискренности и в подстрекательстве Сербии к сопротивлению. Вот почему отправка вооружения в ту минуту была сочтена совершенно недопустимой, и было отдано распоряжение повременить до выяснения политической обстановки". И далее - резюме: "Считаю долгом совести обратить внимание на это обстоятельство как на доказательство искренности миролюбивых стремлений России, несмотря на серьёзность риска для Сербии потерпеть решающее поражение в самом начале войны от недостатка вооружения".

Однако тогда разгрома Сербии не случилось. Россия (что важно - ещё до формирования Экспедиции особого назначения во главе с капитаном 1 ранга, впоследствии контр-адмиралом М. М. Весёлкиным²⁴) успела-таки перебросить по Дунаю обещанное вооружение²⁵. С его помощью в августе 1914-го в районе горного хребта Цер 2-я сербская армия генерала Степы Степановича (получившего за эту битву чин воеводы) наголову разбила войска фельдцейхмейстера Оскара Потиорека. Шумадийский Давид посрамил швабско-мадьярского Голиафа… Это, подчёркнем особо, было первым в ходе мировой войны поражением Центральных держав, и потому не стоит, по европейской привычке, отдавать пальму первенства французскому "чуду на Марне".

Штрандтман свидетельствует: "При свидании моём с Пашичем того же 20-го августа наш разговор был посвящён главным образом сербской победе на Цере и вообще значительности сербских успехов в районе Мачвы. Видимо, желая меня порадовать, Пашич особо отметил, что русское вооружение, о котором он в прошлом со мною неоднократно беседовал и об ускорении присылки которого я неустанно и настоятельно просил наше правительство, прибыло как нельзя более своевременно, причём этому обстоятельству приписывался одержанный успех на Цере. Без русского вооружения и артиллерийского снабжения, говорил Пашич, победы этой быть не могло. Военный министр мне подтвердил те же мысли и тоже горячо благодарил за содействие".

Такой вот оказался "русский штык" - весьма и весьма осторожный и обнажённый только тогда, когда далее ждать стало уже невозможно. И потому не отпускает вопрос - где же "хвост", что "вертит собакой"? И где "юридически закреплённые обязательства Петербурга перед Белградом", якобы содержавшиеся в "январском договоре"? А их не было, да и быть не могло, ибо не существовало и самого договора. Никогда!..

***

Завершим ещё одной деталью из мемуаров с наглядным комментарием специалиста. На исторической телеграмме принца-регента Александра Карагеоргиевича Николаю II с просьбой о помощи, государь, адресуясь к своим министрам, начертал: "Очень скромная и уважения достойная телеграмма. Что ему ответить?". По справедливой оценке В. И. Косика, "уже сами эти строки разрушают определённый миф о якобы немедленной реакции царя по защите сербов"²⁶. Что, собственно, и требовалось доказать.

• _{1. Штрандман В. Балканске успомене. Београд. 2009.}
• _{2. Косик В.И. В. Штрандман. Балканске успомене//Славяноведение. 2010. № 5. С.110.}
• _{3. Подробнее обо всем этом см.: Bjelajac M. Novi (stari) zapleti oko uzroka Prvog svetskog rata pred obeležavanje 100. godišnjice//Tokovi istorije. Beograd. 2013. Br. 1. S. 15-62); Павловић В. Први светски рат: одговорност и дуго трајање. Поговор//Момбауер А. Узроци Првог светског рата. Београд. 2013. С. 211-221; "Miroslav Jovanović: Srbi- kolateralna šteta pokušaja promene istorije"//SRNA/B-92. 11 novembar 2013. Тот факт, что новый всплеск интереса к вопросу о "виновниках" войны носит чисто политический, а не научный характер, показывает хотя бы хронология. Ведь до 1999 г., на который пришёлся пик косовского кризиса и в котором для идеологической поддержки бомбардировщиков НАТО на Западе вышла масса антисербской "историографической" продукции (как тут не вспомнить Ноэля Малькольма с шедевром натовского "агитпропа" "A Short History of Kosovo") особого ажиотажа он не вызывал. Учёные радовались: "Похоже на то, что пришёл к благополучному концу некогда сотрясавший мировую историографию пресловутый и порядком наскучивший всем вопрос об ответственности за войну…" (Исламов Т. М. Восточноевропейский фактор в исторической перспективе//Первая мировая война. Пролог XX века. М. 1998. С. 47). Ан нет, "жив курилка!" Когда пришло время, его, и впрямь как заржавленный штык, снова вынули из ножен.}
• _{4. См.: Писарев Ю.А. "Наши дети будут ходить по Вене". Сараевское убийство 28 июня 1914 года и "Млада Босна"//Родина. 1993. № 8-9. С. 16-22.}
• _{5. Романенко С. А. Югославия: кризис, распад, война. Образование независимых государств. М. 2000. С. 35, 314.}
• _{6. Исламов Т. М. Указ. соч. С. 46.}
• _{7. Старков Б. А. Охотники на шпионов: контрразведка Российской империи. 1903-1914. СПб. 2006. С. 226.}
• _{8. Шимов Я. В. Австро-Венгерская империя. М. 2003. С. 454.}
• _{9. Там же.}
• _{10. Там же. С. 455, 457, 471.}
• _{11. Ср. с иной логикой, куда более, на наш взгляд, отвечающей исторической истине: "Оторванные от старых социальных элит, правители монархии (Габсбургов. - А. Ш.) поневоле считали, что современность им враждебна, а будущее не сулит ничего хорошего. Поэтому им казалось, что избежать катастрофы можно, только заново продемонстрировав свою силу, разорвав сжимающееся кольцо внешних и внутренних врагов и наполнив благоговейным ужасом их сердца. Все эти соображения и привели к нападению на Сербию в 1914 году" (Ливен Д. Российская империя и её враги с XVI века до наших дней. М. 2007. С. 324).}
• _{12. "В наших интересах, - говорил сербский премьер Никола Пашич после заключения Бухарестского мира в августе 1913 г., - чтобы Австро-Венгрия просуществовала ещё лет 25-30, дабы мы смогли так "переварить" наши новые области на юге, что вопрос об их принадлежности уже никогда и никем не мог быть поставлен заново" (Цит. по: Шемякин А. Л. Первая мировая война. Рождение Югославии//Югославия в XX веке. Очерки политической истории. М. 2011. С. 177). То же самое зафиксировал итальянский граф Карло Сфорца, часто общавшийся с Пашичем и написавший о нём книгу. Накануне сараевского покушения, по свидетельствам целого ряда очевидцев, сербский премьер заявил: "Никак не могу понять, почему в Вене не видят, что наши непосредственные интересы требуют, чтобы на протяжении жизни по крайней мере одного, а, может быть, и двух поколений вопрос о существовании Австро-Венгрии не поднимался. У нас сейчас и так полно работы, дабы ассимилировать сербскую Македонию…" (Цит. по: Сфорца К. Никола Пашић и уједињење Југословена. Ратне и дипломатске успомене. Београд. 1937. С. 165).}
• _{13. АВПРИ. Ф. Политархив. Д. 532 (1914 г.). Л. 311-311 об. В. Н. Штрандтман - С. Д. Сазонову, 26 июля 1914 г.}
• _{14. Международные отношения в эпоху империализма. Сер. III. Т. 2. М.; Л. 1933. С. 220. Н. Г. Гартвиг- С. Д. Сазонову, 7 апреля 1913 г.}
• _{15. Факт разговора Пашича и Масарика, в котором первый просил второго о посредничестве в Вене и сделанных при этом предложений Пашича Вене нашёл отражение в мемуарной и научной литературе. См., напр.: Сфорца К. Указ. соч. С. 134-136: Милићевић М. Рат за море. Београд. 2011. С. 130-131.}
• _{16. См. также: Сфорца К. Указ. соч. С. 137; Казимировић В. Црна рука. Личности и догађаји у Србији од Мајског преврата 1903 до Солунског процеса 1917. Нови Сад. 2013. С. 564.}
• _{17. См.: Lazarević M. Pašić nudio nagodbu Beču. Zanimljivo otkriće češkog istoričara//Danas. 2012. 30. XI.}
• _{18. Ibidem.}
• _{19. См., напр.: Писарев Ю. А. Великие державы и Балканы накануне Первой мировой войны. М. 1985. С. 232-234.}
• _{20. См.: Шимов Я. В. Указ. соч. С. 424.}
• _{21. См.: Bjelajac M. Op. cit.S. 28.}
• _{22. См., напр.: Clark C. Sleepwalkers: How Europe Wents to War in 1914. London. 2012. См. также: Бјелајац М. Провоцирање "хуманитарне интервенције" против Србије 1913//Балкански ратови 1912-1913: нова виђења и тумачења. Београд. 2013. С. 312-315.}
• _{23. При общей потребности Сербии после Балканских войн в 400 тысяч винтовок, озвученной Пашичем в конце октября 1913 г. (см.: Милорадовић Г. Преда хизмеђуратова. Односи Србије и Русије у времењ ихове независности 1878-1917//Москва - Сербия, Белград - Россия. Сборник документов и материалов. Т. 3. Общественно-политические и культурные связи 1878-1917 гг. М.; Белград. 2012. С. 44). Это требовалось "для компенсации невозвратных потерь, вооружения новосформированных частей и их будущего резерва, перевооружения III призыва (имевшего старые русские однозарядные берданки. - А. Ш.), замены ненадёжных модернизированных (переделанных из однозарядных в магазинные. - А. Ш.) винтовок "Маузер-Кока" образца 1880 г. и создания резерва в 25-30 процентов сверх необходимого на все количества" (Ђокић Н., Надовеза Б. Топовско питање и наоружавање српске војске. Прилози за историју Србије у Првом светском рату. Београд. 2014. С. 103). В январе 1914 г. Белград просил у России всего-навсего 120 тысяч мосинских трёхлинеек - для решения самых первоочередных задач, дабы не остаться безоружным перед лицом жаждущих реванша соседей: "восполнить реально существовавший недостаток оружия, создать его минимальный запас и вооружить сформированные в Новой Сербии полки" (Там же). И ничего более!.. Добавим, что части III призыва, последовавшие за правительством и остатками армии в изгнание, были перевооружены лишь в 1916 г., на острове Корфу.}
• _{24. См.: Тюриков С. В. Экспедиция особого назначения на Дунае//Гангут. Научно-популярный сборник по истории флота и судостроения. 2014. № 79. С. 25-49.}
• _{25. Первый русский транспорт с вооружением прибыл в сербский порт Радуевац на Дунае 26 июля (8 августа) 1914 г. А всего, согласно телеграмме посланника Спалайковича Пашичу от 19 августа (1 сентября) 1914 г., до этого дня в Сербию из Одессы было отправлено 119 980 винтовок и свыше 90 млн патронов (Поповић Н. Србија и Русија. 1914-1918. Београд. 1977. С. 118).}
• _{26. Косик В. И. Указ.соч. С. 109.}