Полковник Павел Иванович Пестель - руководитель Южного общества декабристов. Поэт Кондратий Федорович Рылеев - один из руководителей Северного общества и главный организатор выступления 26 декабря (14-го по старому стилю) 1825 года. Подполковник Сергей Иванович Муравьев-Апостол - один из активных членов Южного общества. Подпоручик Михаил Павлович Бестужев-Рюмин - также один из лидеров Южного общества. Петр Григорьевич Каховский - член Северного тайного общества, отличавшийся особо радикальными взглядами и в день восстания застреливший столичного генерал-губернатора Михаила Милорадовича.
Именно в таком порядке в то раннее утро они поднимались на эшафот.
После подавления декабристского восстания император Николай I издал указ, в соответствии с которым была организована специальная Комиссия для изысканий о злоумышленных обществах под председательством военного министра Александра Татищева. На протяжении полугода ее члены вели допросы, проводили очные ставки. А затем, для вынесения приговора, манифестом от 13 июня 1826 года был учрежден Верховный уголовный суд, состоявший из сенаторов, членов Государственного Совета и церковных иерархов. Он и должен был рассматривать "дело декабристов".
К следствию, в общей сложности, привлекли около 600 человек. При этом Верховный уголовный суд вынес приговоры 120 обвиняемым по 11 различным разрядам. Причем весь первый разряд, в который входил 31 человек, изначально был приговорен к смертной казни через отсечение головы. А еще пятерых руководителей восстания, поставленных вне разряда, должны были четвертовать. Но Верховный суд выносил приговор с оглядкой на то, что император проявит милость и приговор смягчит - так и случилось.
Николай I постановил всех преступников, осужденных по первому разряду, отправить на каторгу в Сибирь "навечно" (впоследствии срок несколько раз сокращался). А пятерым, поставленным вне разрядов, царь заменил четвертование на повешение. Сделал он это, с одной стороны, из гуманистических соображений, а с другой - из-за того, что подобная казнь, не сопряженная с пролитием крови, считалась позорной для офицера и дворянина. По свидетельству провожавшего осужденных священника, Пестель, когда увидел виселицу, сказал: "Кажется, мы никогда не отвращали чела своего ни от пуль, ни от ядер. Можно бы было нас и расстрелять".
Обвиняемые, как те, кому вынесли смертный приговор, так и приговоренные к другим видам наказания, о своей судьбе узнали только 24 июля (по новому стилю) 1826 года. В доме коменданта Петропавловской крепости судьи оглашали им приговоры и возвращали обратно в камеры.
А власти, тем временем, были заняты другой проблемой. Из-за долгого отсутствия практики казней выяснилось, что в Петербурге не было ни тех, кто знал, как строить эшафот, ни тех, кто умел приводить приговоры в исполнение.
В итоге, виселица была сделана наспех и неумело. Незадолго до назначенной казни в городской тюрьме провели опыт, при котором сделанный эшафот тестировали при помощи восьмипудовых мешков с песком. Этим экспериментом руководил генерал-губернатор Петербурга Павел Васильевич Голенищев-Кутузов. Сочтя результаты удовлетворительными, он приказал разбирать эшафот и везти его в Петропавловскую крепость.
Но и здесь не обошлось без форс-мажора. Согласно воспоминаниям начальника кронверка Петропавловской крепости Василия Беркопфа, один из извозчиков, перевозивших части виселицы, заблудился в темноте и появился на месте с большим опозданием. Поэтому, когда приговоренных к казни декабристов привели в кронверк, эшафот был не готов - его еще собирали плотники под руководством инженера Матушкина и, казалось, нервничали не меньше осужденных.
Пока декабристы ожидали завершения строительства эшафота, с них сняли и тут же сожгли мундиры, затем отвели в одно из близлежащих зданий, чтобы причастить. После того, как эшафот наконец был возведен, полицмейстер Чихачев зачитал вердикт Верховного суда, который заканчивался словами: "За такие злодеяния повесить!".
Протоиерей Петр Мысловский прочитал короткую молитву, после чего на головы осужденным накинули белые колпаки. Зазвучала барабанная дробь, с нажатием пружины в эшафоте, помост, на котором стояли приговоренные, упал, и в то же мгновение трое - Рылеев, Муравьев-Апостол и Каховский - сорвались и упали вниз. По легенде, Муравьев-Апостол произнес тогда фразу, ставшую практически крылатой: "Бедная Россия! И повесить-то порядочно у нас не умеют!"
Почему так произошло - оставалось только гадать. То ли веревки были гнилыми, то ли их недостаточно затянули, то ли экзекуторы не учли, что вешают приговоренных вместе с оковами, а значит их вес значительно увеличивался. Но вышло так, что чудом избежавшим смерти декабристам пришлось ждать, пока отправленные руководителями казни посыльные найдут новые веревки. А сделать это было непросто - ведь в столь ранее время все лавки были еще закрыты.
Был и еще один важный нюанс. Хотя воинский артикул того времени предписывал производить казнь до наступления смерти, существовала негласная традиция, согласно которой повторять экзекуцию не полагалось. Якобы, если казнимым удавалось выжить, это означало, что Господь не желает их смерти.
Прервать казнь мог только император, но он этого не сделал. В итоге, растянувшаяся до 6 утра экзекуция все же закончилась смертью осужденных. В технических огрехах был обвинен инженер Матушкин, которого за некачественное строительство эшафота разжаловали в солдаты.
Тела декабристов были вывезены из Петропавловской крепости уже следующей ночью и захоронены в братской могиле. Точных сведений, где именно - нет. Наиболее вероятным местом считается остров Голодай. Там хоронили государственных преступников со времен Петра I.
Русское образованное общество было потрясено этой казнью. Тем более что речь шла о дворянах, офицерах, людях, которых многие в Петербурге знали лично. Но пока Пушкин рисовал в своих черновиках виселицы с пятью повешенными, а Вяземский с пафосом заявлял, что "для меня теперь Россия опоганена, окровавлена". Многие консервативно настроенные граждане полностью одобряли решение монарха и, наоборот, опасались, что он будет чрезмерно снисходителен к преступникам.
Для самого Николая I вынесение смертных приговоров тоже далось эмоционально непросто. Его чувства отразились в письме к матери, императрице Марии Федоровне, написанном в день вынесения приговора: "Трудно передать то, что во мне происходит; у меня прямо какая-то лихорадка, которую я не могу в точности определить. К этому состоянию примешивается чувство какого-то крайнего ужаса и в то же время благодарности Богу за то, что он помог нам довести этот отвратительный процесс до конца".