Известно, как печально сказалось на судьбе династии опрометчивое решение Николая II ввести в 1914 году сухой закон. Переизбыток народных эмоций не растворился в вине, а воплотился в революцию. Погромы винных складов солдатами начались сразу после Февраля…
Если в качестве главного критерия брать количество участников и их непосредственный интерес, то, похоже, основные события Октября разворачивались вовсе не на пресловутых телеграфных, телефонных станциях, не на вокзалах и даже не на Дворцовой площади. Наибольшие скопления и энтузиазм революционных масс были отмечены у богатых винных погребов, сохранившихся в столице с довоенных времен. Заурядным зрелищем в Петербурге стали сцены осады и разгрома винных хранилищ тысячными толпами солдат, рабочих и простых обывателей. Ничто не могло противостоять этой стихии - ни специальные агитаторы, ни войска, которые сами присоединялись к погромщикам.
Несмотря на свое исключительное внимание к хронике Октября, советская историография скромно умалчивала тот факт, что Зимний дворец штурмовался революционными массами дважды. Первый раз - в памятную ночь на 26 октября, второй - несколькими днями позднее, когда народ заподозрил, что большевистские комиссары хотят слить вино, хранившееся в подвалах дворца, в Неву. Солдаты из близрасположенных казарм установили дежурство у Зимнего и, как только заметили приготовления, немедленно пошли на штурм и взяли дворец вторично. Идея разогнать пьяниц при помощи пулеметов и броневиков, возникшая у кого-то в Смольном, была оставлена сразу. Об осуществлении этого проекта не могло быть и речи: дело могло обернуться немедленным восстанием гарнизона. Петроградскому ВРК пришлось объявить, что вино из царских подвалов в ознаменование победы революции передается солдатам и будет ежедневно отпускаться представителям частей из расчета две бутылки на человека в день. "В казармах шел пир горой, пока не покончили с последней бутылкой", вспоминал член Петроградского ВРК Ф. Другов1.
В несколько дней сравнявшись с трехсотлетней романовской династией по количеству опустошенных бутылок драгоценного вина, революционные солдаты вспомнили, что помимо царских запасов в городе имеются и другие винные погреба… Для юной советской власти наступил самый критический момент ее существования. По улицам бродили пьяные банды, терроризируя население стрельбой. Г. Соломон писал, что стал свидетелем подлинной растерянности в Смольном. Ленин был бледен, и судорога подергивала его лицо. "Эти мерзавцы… утопят в вине всю революцию! - говорил он. - Мы уже дали распоряжение расстреливать грабителей на месте. Но нас плохо слушаются… Вот они - русские бунты!…"2
В алкогольном пламени революция грозила сжечь самое себя; комиссары пытались поставить ему заслон, расстреливая штабеля бутылок и бочки из пулеметов, ходили мокрые, насквозь пропахшие букетом лучших вин. Как вспоминал Троцкий, "вино стекало по каналам в Неву, пропитывая снег, пропойцы лакали прямо из канав"3. Погромная волна шла несколько месяцев, пока винные склады не были уничтожены. После такого начала советская власть встала в оцепенении перед вопросом о производстве и потреблении спиртных напитков, не решаясь ни подтвердить, ни отменить сухой закон.
Только 19 декабря 1919 года вышло довольно либеральное постановление Совнаркома о запрещении производства и продажи спиртов и крепких напитков, а также не относящихся к напиткам спиртосодержащих веществ. Постановление поколебало сухой закон разрешением свободной продажи виноградных вин и прочих напитков крепостью не выше 12 градусов. До этого постановления общество находилось в двусмысленном положении: с одной стороны, граждане как бы поощрялись к потреблению горячительного, с другой - открывался простор для репрессивной инициативы местных властей. Сохранились образцы убедительных распоряжений отдельных городских и губернских властей, предусматривающих за самогоноварение расстрел.
Московская власть мудро пустила дело на самотек, не разрешая, но и не возбраняя мужику наслаждаться плодами обретенной свободы. Область потребления спиртного столь тонка и чувствительна, что каждое постороннее вмешательство грозило непредсказуемыми последствиями. Когда правительство Самарского комитета членов Учредительного собрания задумало в 1918 году пустить в продажу "казенку", то ему пришлось в конечном счете уступить слабой женской силе. Как сообщал в Москву работник Наркомпрода, командированный в Самару сразу после ее падения, "мужики гонят самогонку, пьют и продают в город, и здесь бабы всецело на стороне коммунистов… Когда "учредиловцы" задумали пустить в продажу казенку, то бабы все как один восстали против этого безобразия, начали на них травить своих мужей и добились своего. Мужики стали организовывать отряды и бить чехов. Кажется, это послужило первым толчком к отступлению [чехов] от Самары, а не самарские рабочие, как передавали нам в Москве"4.
Меж тем пределы Советской России неуклонно расширялись, революционные волны достигали отдаленных берегов бывшей империи. В чем заключалась их сила - вопрос принципиальный. Можно говорить о притягательной силе идей большевизма, можно ссылаться на его террористические методы, но важно указать и на его непременного спутника. Оставшись у разбитых погребов, да к тому же без продовольствия, весной 1918 года горожане вынуждены были пойти на крайние меры - посылку вооруженных продотрядов в деревню, где успешно завершалась аграрная революция. По новейшим данным, к примеру, в Алтайской губернии в первые месяцы 1918 года хлебопашцы израсходовали на самогон около 15 млн. пудов зерна. В Воронежской губернии крестьяне села Старая Тишанка ежедневно переводили на те же цели 75 пудов зерна, что составляло дневной рацион небольшого городка5. И начали с лета 1918-го бродить по необьятным просторам отечества посланцы иссушенного революционной лихорадкой города. Их пьянство изумляло даже закоренелых мужиков-самогонщиков, которые помимо прочих эпитетов дали продотрядам прозвище "пропойц народного доверия"6.
Деревня всегда неприветливо принимала чужаков, неласково встретила и продотряды, привечала их кольями, а где и вывезенными с войны бомбами и пулеметами. Попытки чисто силового давления на крестьянство потерпели неудачу, потребовалась иная форма "смычки" советской власти и села. Считалось, что в конце концов соглашение с трудовым крестьянством было достигнуто, что и предопределило перелом в гражданской войне. Но порой процесс "советизации" села принимал престранные формы. Один питерский рабочий-коммунист, побывав в родных местах Тверской губернии, был неприятно озадачен тем, что некоторые местные ответработники запросто появляются на партийных собраниях в сильном подпитии. А проведя там рождественские праздники, он же убедился, что вообще "вся волость пьянствует". Солод растили даже те, кто по бедности получал хлеб от совдепа. А когда мужиков начинали совестить, те отвечали: "А вы спросите председателя комитета бедноты, зачем они варят пиво, потом спросите милицию, зачем она велит варить пиво и сама же выпивает у богатых крестьян"7.
Широко пропагандируемая борьба со злом бражничества зачастую осуществлялась на манер происшедшего в Козловском уезде Тамбовской губернии. В селе Машково члены местной комячейки отобрали у самогонщиков две бочки самогона. О судьбе этих емкостей на уездной партконференции докладчик от ячейки, нисколь не смущаясь, поведал: "Когда отобрали эти бочки, то задумались, что с ними делать? Выпить? Ну и выпили". Из Шацкого уезда Тамбовской области в обзоре за апрель 1919 года сообщалось: отношение населения к советской власти озлобленное, что связывалось с безобразиями, которые проделывали советские работники. Они завели там "советскую яму" - публичный дом, где представители новой власти пьянствовали и развратничали. "Теперь сидят в тюрьме", назидательно гласил документ8.
Население обычно не возражало против увеселений руководства как таковых; ропот возникал, лишь когда при этом страдало попечительство о нуждах народных низов. Впрочем, живейший интерес к жизни советской администрации проявляли не только местные ревнители партийного пуританства, но и известного рода органы. Достаточно взять любую конфиденциальную сводку ВЧК о положении дел в стране, чтобы наткнуться примерно на следующее. Начало августа, 1919 год, Полтавская губерния, город Миргород: "Некоторые ответственные работники на глазах всего народа ведут нетрезвую жизнь". Та же губерния, Хороя: "Пьянство и разгул дошли до невероятных размеров, пьянствует железнодорожная охрана, пьянствуют совработники". Сходная картина получается и на основе информационной продукции военной цензуры РВСР. Из частного письма из Уфимской губернии (март 1919) узнаем: "В каждом доме самогон, муки переводят много, а несчастные люди мрут с голода"9.
Доходили и совсем уж экзотические сообщения, подобные полученному из Саратова и помещенному в одном из номеров РОСТА за 1920 год: "В середине августа близ села Соломатина Камышинского уезда в реке Иловле обнаружен крокодил длиною в 2 аршина и весом в 1 пуд и 8 фунтов. Крокодил расстрелян". Известный большевистский зубоскал Л. Сосновский вздумал иронизировать по этому поводу в "Правде", намекая, что крокодил де был не простой, а агент Антанты, намеревавшийся по притокам добраться до Москвы и при поддержке меньшевиков и эсеров свалить советскую власть. Газетчик любопытствовал: а какие разъяснения крокодил давал на допросе10. Стоило всерьез задуматься над другим: после какого стакана саратовского первача материализовалось тропическое чудище и после какого было расстреляно? Откуда идут истоки революционных фантасмагорий?
Саратовцы выделялись трогательным единением во хмелю, что явствует из доклада председателя местного губисполкома Радус-Зеньковского о положении дел на осень 1919 года: "Борьба с самогоном стояла летом большим вопросом… Денежные штрафы сносились относительно легко, отобрание аппаратов поддавалось исправлению, заключение в тюрьму и суд не пугали… пили все - и крестьяне, и милиция, и должностные лица, вплоть до председателя исполкома…" Контрреволюция чуть было не нарушила эту идиллию. Деникинская угроза заставила саратовское руководство взяться за искоренение самогонки революционными методами. Из 127 казненных, наряду с расстрелянными за вооруженную борьбу против советской власти, 13 человек было поставлено к стенке за самогоноварение…11 Мятежи были подавлены, потек хлеб по продразверстке, было о чем рапортовать предстоящему IX съезду партии.
А в Москве были свои проблемы. В феврале 1920 года комендант Кремля матрос Мальков вдруг попросил перевести его в Петроград или отпустить на фронт. На заседании оргбюро выяснилось, что комендант умудрился поссориться с сестрой Троцкого О. Д. Каменевой, а заодно вызвать недовольство самого Льва Давидовича. Каменева утверждала, что Мальков пьет горькую, кремлевским барышням от него проходу нет и т. п. Бравый матрос пытался защищаться, уверяя, что никогда не пил, а в 1919 году и вовсе предлагал ликвидировать винные погреба…
Кстати, тогда на это возразил член бюро тов. Сталин: "А что жэ будут пит кавказцы?" Погреба были спасены, но Мальков все-таки отправился на фронт12.
Осенью 1920-го Крым был взят, Врангель изгнан, победители отведали молодого крымского вина, а также выдержанные его сорта. Информационная сводка Крымского обкома РКП(б) за ноябрь-декабрь сообщала: "Особенно со стороны кавчастей часты случаи разгрома винных погребов, что вынудило власть в некоторых местах выдавать "винные пайки" красноармейцам во избежание разгрома погребов". Крым оценили по достоинству и члены новых знатных фамилий. В конце 1920 - начале 1921 года Д.И. Ульянов служил в Крыму по санаторному делу, а также в качестве члена обкома и ревкома Крыма. 7 мая 1921 года в повестке заседания президиума обкома появился вопрос: "О тов. Ульянове". В результате его обсуждения было решено "поручить тов. Артемову собрать материал о случае появления тов. Ульянова в нетрезвом виде". 8 мая пленум обкома постановил: "Заявление и все имеющиеся материалы о тов. Ульянове переслать в контрольную комиссию ЦК. Просить ЦК о немедленном его отзыве"13. Выпивки здесь были не в диковинку, но поспешное обличение Дмитрия Ильича, как видно, было связано с тем, что местный обком тяготился присутствием родни самого Ленина. Запой брата вождя и был использован с этой целью.
До сих пор мы имели дело с неупорядоченными вспышками пьянства и не вполне уверенной реакцией на них партийного руководства. Но скоро в этом появилась определенная закономерность. Осенью 1922 года новый урожай позволил обществу, накопившему гигантский стрессовый заряд из-за революции и войны, немного расслабиться. Завершилась уборочная страда, крестьянин мог быть доволен выстраданным хлебом, зима обещала ему заслуженный отдых… Но именно в эту пору агентура ГПУ стала отмечать явления, дающие богатый материал для размышлений о постреволюционной социальной психопатологии:
Пензенская губерния (3.Х.1922): Развитие самогоноварения. Саратовская губерния (31.X.1922): Выделка самогона принимает чрезвычайные размеры. Омская губерния (1.XI.1922): Развитие самогоноварения. Томская губерния (20.XI.1922): Пьянство и выделка самогона. Милиционеры пьянствуют14. И так по всей стране…
Самогоноварение в молодой Советской РоссииПоначалу сводки не вызывали особой тревоги: сильные загулы обычно отмечались в осеннюю пору урожайного года. Но теперь в этой сфере обнаружились некоторые особенности. Первым делом в деревню наведались посланцы города - продовольственные и налоговые агенты государства. В ноябре 1922-го участились сообщения о недостойном поведении продработников: Вологодская губерния (18.XI.1922): продработники "иногда бывают так пьяны, что не в состоянии принимать хлеб от налогоплательщиков". Тюменская губерния (29. XI.1922): "Продинспектор в пьяном виде явился на собрание и был выведен оттуда в бесчувственном состоянии". Омская губерния (28.XI.1922): "Уполномоченный… требовал от крестьян выполнения 100% задания, баб и самогонку". Алтайская губерния (24.XI.1922): "Инспектор сажает крестьян в холодный подвал, требует самогон и заставляет арестованных влезать на крышу, кричать по-петушиному и лаять по-собачьи"15.
Известное дело: алкоголь то будит воображение, то обнажает садистские наклонности. Собственные вожделения мужиков и встречные требования продовольственников стимулировала и чисто экономическая потребность. Крестьяне поясняли, что самогонку приходится гнать для уплаты налогов: вместо того чтобы выбросить на рынок 10-15 пудов хлеба, на самогон приходится тратить только 2 пуда. Причем в первую очередь гнать самогон приходилось отнюдь не зажиточным деревням16.
Дальше - больше. В январе 1923 года пьянство приняло беспрецедентные масштабы. Информация о самогонке оттеснила в госсводках на задний план все остальное. В бюллетенях ГПУ появляется особая "пьянь-сводка". Объем информации, поставляемой "пьянь-сводкой", огромен и убийственно однообразен: в ней нет пропуска ни одной губернии. В Сибири пьянство становилось поголовным не только социально, но и демографически: "Пьянство в деревне усиливается, пьют даже дети". "На участке Зареченском крестьяне продали школу, а вырученные деньги пропили"17. Хоть за Уральским камнем и жилось посытнее, но все же в настроении граждан чувствовался какой-то горький, не растворимый даже самогоном "классово-антагонистический" осадок. Остатки вражды проглядывали в сообщениях типа: "Убили милиционера" или же: "Коммунист в пьяном виде бросил бомбу в крестьянский дом".
Но если задаться вопросом, где, в каких краях пьяное веселье оказалось безбрежнее всего, то ответ был бы один - в Смоленской губернии. Здесь на выделку самогона уходили последние хлебные запасы"18. Размах пьянству придавало нечто неведомое, выползавшее из глубин подсознания измученных граждан Страны Советов.
Помутнение разума, падение нравов и истребление хлебных запасов происходило на фоне новых эмоциональных явлений. В феврале 1923 года чекисты с удовлетворением отмечали, что слухи о возможной войне везде вызывают боевой подъем. Море стало по колено. Похоже, наступил не только желанный союз города и деревни, а вообще братская смычка всех воинствующих во хмелю. Милиция пошла навстречу гражданам. Зачастую крестьяне получали официальные разрешения ставить самогонные аппараты: отринув принципы военного коммунизма", многие коммунисты по-нэповски расторопно стали способствовать самогоноварению". Пьянство в низах стало опасно смыкаться с постреволюционной передвижкой в верхах.
На каком-то этапе всероссийского разгула, особенно после появления специальной "пьянь-сводки", малопьющее руководство в Москве встревожилось не на шутку и потребовало активной борьбы с самогоноварением. Но и это приобрело черты привычной кампанейщины. С января 1923 года на местах чередой прошли двухнедельники и месячники борьбы с пьянством, сводки насытились бодрой информацией о проведенных рейдах, поимке самогонщиков, конфискации аппаратов и истреблении (!) готовой продукции и полуфабриката. Антиалкогольная кампания обнаружила, что всеобщая потребность в наркотизации кое-где "стимулировала" социальный и научно-технический прогресс. Так, в Вологодской губернии (13.II.1922) были обнаружены "настоящие самогонные заводы, оборудованные по последнему слову техники". Голь на выдумки хитра! Томская губерния (8.II.1923): "В Марьинском уезде в одной из волостей был обнаружен паровой самогонный завод"20. Печально, но факт: пресловутая коллективизация деревни и совершенствование ее материально-технической базы начинались во многих местах с изобретательной расчистки пути для "зеленого змия".
Парадные рапорты об успехах борьбы с самогоноварением просто неловко читать. Например, в Симбирской губернии было зафиксировано (9.II.1923), что "пьянство среди населения заметно пошло на убыль", зато "есть районы, где милиция поголовно пьянствует". Остается неясным, почему крестьяне сократили выделку и потребление напитка: то ли по причине репрессий, то ли изза естественной убыли сырья. Непонятно, куда подевались конфискованные напитки и отчего трезвые крестьяне в нужде, а милиция поголовно пьянствует?
Симбирская губерния, к примеру, способна вызвать подозрения еще со сводки от 29 января, из которой следует, что в Саранском уезде возбуждены дела о смещении старших милиционеров, не представивших районному начальству ни единой бутылки самогона. Так или иначе, разлив пьянства к началу весенних полевых работ 1923 года заметно пошел на спад. Долгожданные сообщения об исходе алкогольного приступа отовсюду ручейками стекались в центральные органы. Пала даже смоленская "твердыня" (27.III. 1923): "С истощением хлебных запасов у населения выделка самогона уменьшается"21.
Завершая описание впечатляющей подпитки "революционного энтузиазма" трудящихся алкогольными суррогатами, придется признать: архивный вал информации на сей счет столь непривычно велик, что торопиться с выводом строгих закономерностей как-то не хочется. Ясно только, что в новой России проблема производства и потребления спиртного приобрела новое, довольно иррациональное содержание. Атем временем общество, вы- несшее на себе все тяготы революционных перемен и отпраздновавшее их окончание, входило в упорядоченную жизнь. Из документации ГПУ исчезла "пьянь-сводка", и основное внимание чекистов вновь обратилось в сторону традиционных забот.
- 1. Другов Ф. Октябрьские дни в Смольном. Солидарность, 1995. № 21 (118)
- 2. Соломон Г. А. Среди красных вождей, М. 1995. С 15.
- 3. Троцкий Л. Моя жизнь. M., 1991. C. 287.
- 4. РЦХИДНИ. Ф.17. Oп. 65. Д. 60 Л. 128-129
- 5. Давыдов А. Ю. Мешочничество и советская продовольственная диктатура. 1918 - 1922 гг. /Вопросы истории: 1904. №3.C. 46
- 6. РЦХИДНИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 10. л. 1
- 7. Там же Ф. 17. Оп. 65. Д 10. л.1.
- 8. Там же. Д. 5. Л. 76, 98. 101.
- 9. Там же. Д. 63. л. 2.
- 10. Правда: 1920. 14 сентября
- 11. РЦХИДНИ, Ф. 17. Оп. 65. Д. 61. Л. 186, 215
- 12. Там же. Ф. 4.Оп. 2. Д. 1249, Л. 24.
- 13. Там же. Оп. 13. Д. 499. Л. 6, 53.
- 14. Там же. Ф 5. Оп. 1. Д. 2644. Л. 85.
- 15. Там же. Д. 2645 Л. 3. 61, 91, 100.
- 18. Там же. Д. 2650. Л. 19. 70, 87; Д. 2651, Л. 73, 77.
- 17. Там же. Д. 2649. Л. 38. Ф. 17. Оп. 65. Д. 62. Л. 82 об.
- 18. Там же. Д. 2651, Л. 40, 47; Д. 2650. Л. 81; Д. 2654 Л. 38
- 19. Там же. Д 2650. Л. 20. Д. 2647. П. 117, 73, 76.
- 20. Там же. Д. 2651. Л. 31, 60.
- 21. Там же. Л. 37, Д. 2650. Л. 69. Д. 2653, Л. 102.